Cайт Андрея Козырева

Понедельник, 20.11.2017, 18:25

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Каталог файлов | Регистрация | Вход

Главная » Файлы » Мои файлы

Русское небо
[ Скачать с сервера (259.7Kb) ] 07.11.2015, 15:28

РУССКОЕ НЕБО


Преодоление романа

Это очень серьёзные шуточки. 
Гёте

1.    ПОДВИГ

День словно издевался: никак не хотел кончаться. Отблески солнечного света на белой штукатурке всё не гасли, даже слабеть не хотели. Лето, лето, самые длинные дни. Не дождёшься, пока затемнает, чтобы хоть чуть-чуть посумерничать. Так было бы хорошо в темноте музыку послушать, порелаксировать… А ночь, дура, всё не идёт и не идёт.
Сутулый Глеб Белостратов сидел у окна, мял в руке бумажку с диагнозом и злился. Смотрел в окно, на крашеную стену дома напротив, до рези в глазах. Такая ровная стена, такая длинная, и хоть бы одно пятнышко проступило – ни одного, сволочь. Не на чем взгляд остановить. Скучно на этом свете, скучно. А на том ещё скучнее будет.
Сорок три года. Член Союза журналистов. Корреспондент «Вечерних огней», опытный и безропотный. Двадцать лет как женат на образцовой дуре. Не изменял ей ни разу, потому что – рохля. Сын был, да погиб три года назад. С тех пор поговорить не с кем. Только поругаться можно. Этим данный индивидуум и занимается большую часть времени. Поэтому, наверное, и стал сердечником. 
Следующий приступ может быть последним. Боль под лопаткой, головокружение, перехват дыхания. И – всё. И нету Глебушки Белостратова. И никто не заплачет. И никто не вспомнит потом… Что от него останется?... Надо же что-то от себя на земле оставить.
О. Вот идея. Надо писать. Книгу. Роман. Большой, эпохальный. Я же писал когда-то… Хвалили люди. Потом бросил, а зря. Мог бы Толстым быть уже. Да, надо писать. 
О чём? О войне. О Второй мировой. Самая сложная тема. И последнее слово о ней ещё не сказано. Нет ведь о войне такой книги, как «Тихий Дон», как «Война и мир»? Нет. Вот я и попробую написать. Наработки есть, наброски – когда-то начинал делать. Их и оживлю. Если не получится, хотя бы время убью. Всё равно уже всё равно.
Вот сяду и напишу. Главное, чтоб не мешал никто. Как этот пылесос за дверью, жужжит-жужжит, как муха прямо… или как жена.
 – Га, Ларка, слышь, отключи там свой пылесос, жизни от него нет!
Жена Глеба, Лариса, продолжала жужжать пылесосом за стеной. Далась ей эта уборка… И так в доме ни пылинки, а она ещё его отчищает! Вечный дух хозяйственных хлопот, приземлённости и глухоты к исканиям мужа, исходящий от Ларисы, не давал Глебу дышать. Человек тонкой чувствительности, он задыхался рядом с женой. Писать, когда она находилась рядом, было невозможно. Она была как муха – мелкая, чёрная, надоедливая. Не злая, но скучная неимоверно… В своё время довелось ей от него залететь, пришлось зарегистрироваться. Двадцать лет жили вместе, ругались и мирились, всё ради сына. Теперь вот сына нет, погиб в катастрофе, но уйти всё равно нельзя – квартира на жене, машина тоже. По дури, чтобы помириться после очередного скандала, на неё переписал. Глупо, глупо… как тут всё глупо. 
– Ларка, чёрт тебя дери! Отложи свою уборку! Думать не даёшь! – заорал Глеб не своим голосом, появляясь в дверях Ларисиной комнаты. – Я писать хочу.
– Ещё чего, – невесело усмехнулась жена, разминая уставшие плечи. – Опять?
– Не опять, а снова, – огрызнулся Белостратов. – Тебе не понять.
– Ещё бы, – Лариса покрутила пальцем у виска. – Ты же гений, где уж нам, простым смертным… 
– А ты не иронизируй, – угрюмо буркнул Глеб. – Я не о том, что я гений или кто-то там. Просто так с начала веков повелось. Мужчина совершает открытия, подвиги, укрощает огонь, убивает мамонта, а женщина сидит в пещере, бережёт костёр. И у мужика оттого ум быстрый, творческий, какой на войне или на охоте нужен. А у женщины – бытовой, приземлённый. Вам пелёнки стирать, а нам – творить. 
– Ты мракобес, однако, – жена отключила пылесос. В её глазах загорелся жестокий огонёк обиды. – Оба пола давно равны. Каменный век закончился, если ты не заметил… 
– Я не о каменном веке говорю. Я о том, что неравенство полов складывалось тысячами лет. И сто лет равенства не сделали женский мозг больше мужского… Мужской на тридцать грамм тяжелее. Это научный факт… Так что, пока мозг не вырастет, сиди и молчи. И уборку свою делай тихо. Мне думать не мешай!
Жена молча положила пылесос под кровать, включила телевизор и поставила звук на полную мощность. Квартиру заполнил грохот попсовой музыки. «Я на тебе никогда не женюсь, я лучше съем перед загсом свой паспорт…»
– О Господи! – выругался Глеб. – Я хотел, чтоб пылесос не жужжал, а ты взамен сама жужжать начала! Ну… муха, одним словом!
– Муха, муха… Да, я муха! – крикнула жёнушка, перебивая музыку. – А ты кто? Писатель-виртуоз? А в Наполеоны не хочешь? Как раз в дурдоме место освободилось!
– Да, знаю… Для тебя, – огрызнулся Глеб. 
– Белостратов, перестань. Ты сам знаешь, для кого. Для того, кто там лежал полтора года назад… Когда предыдущий роман чуток поругали… А ты пей больше! – жёнушка невинно улыбнулась. 
Поэт нисколько не опасен, пока его не разозлят. Глеб писал только прозу. Он вообще не мог быть опасным, сколько его не зли. 
– Ты… ты меня никогда не понимала! – он опустился на диван, сжал голову руками и захлюпал носом. – Вот сын, он бы понял меня… Он стихи писал… Он бы мне помог. Эх, Артёмка, Артёмка… Не уберегли мы тебя… Ы-ы-ы…
– Белостратов, молчал бы лучше, – жена села рядом с мужем, провела рукой по его волосам. – Дурачок ты мой… Успокойся, успокойся. Мы тебе не враги. Мы просто лучше знаем, что тебе нужно. 
Деваться было некуда – пришлось успокаиваться. Глеб ещё немного похлюпал носом, для приличия, и затих.
Тем временем в прихожей хлопнула входная дверь. Это пришла с работы сестра Глеба - железная Нэлла Белостратова, сухая остролицая блондинка, невысокая, полностью седая в свои сорок лет. Опытная школьная училка с сильной волей и диктаторским нравом, награждённая за педагогический дар множеством почётных грамот и ненавистью учеников, она терпеть не могла брата и его жену – слабовольных, вялых, бескровных неудачников. Они платили ей тем же. 
Не здороваясь с Глебом, молча вставшим в прихожей со скрещёнными на груди руками, Нэлла быстро сбросила туфли, сунула сухощавые ноги в тапочки, машинально поправила волосы на голове и, жестом отстранив от себя брата, направилась в свою маленькую комнату. Там она села за стол, включила лампу и принялась проверять школьные тетради. Она всегда сначала выполняла работу и только потом решала личные дела: чтобы иметь право не жалеть других, надо прежде всего никогда не жалеть себя.
Нэлла жила мимо жизни, увлечённая тетрадями и книгами и не обращая внимания на мельтешащих вокруг людей. Лишь иногда, для разрядки, она позволяла себе попить кровушки из брата, матери или учеников. Весь мир для неё был кипой непроверенных тетрадей с уймой ошибок в каждой, на которых надо было красной пастой, размашистым почерком написать исправления, ткнуть ошибающегося ученика, как котёнка, носом в его ошибки и поставить двойку, от силы – троечку. И худшей частью этой кипы было всё связанное с братом Глебушкой, кислым идиотом, не способным на волевое поведение. 
(Само собой, семьи у железной Нэллы не было. Муж давно сбежал, а единственная дочь почти не выходила из психиатрических клиник: депрессии её мучили почему-то. Там она лежала и сейчас… Не удавалась Нэлле семейная жизнь: она искала себе сильного человека, по плечу, но вновь и вновь, по её собственным словам, наступала в лужу. Но семья – это мелочи, главное – работа. Тут уж она ас из асов)…  
Увлёкшись работой, сестра не заметила, как в её комнату вошёл брат. Молча сел на диван около её стола, сгорбился, виновато сложил руки между ног. Долго смотрел на хозяйку, не решаясь начать. Она не реагировала на его присутствие, не желая первой начинать бессмысленную беседу (а какой она ещё может быть с этой размазнёй?)
– Нелька, – робко начал Глеб после получаса молчания. – Я хочу тебе сказать… Это… 
– Ась? – сестра приставила маленькую, нервную, в синих прожилках ладонь к уху. 
– Нелька… – продолжил брат. – Я тут решил… Я роман написать хочу. О войне. О дедах наших… Я же журналист? Да. Почему бы писателем не стать?
Нэлла медленно обвела взглядом высокую сгорбленную фигуру брата – от головы до ног. Фыркнула. И углубилась в рукописи.
– Бог с тобой, – бросила она через минуту. – Пиши, если хочешь. Чем бы дитя не тешилось… Хотя ты не сможешь, конечно. Но пиши. Убивай время. 
– Почему это – не смогу? – обиделся Глебушка.
– А так. Есть ряд причин… – Нэлла откинула волосы назад, потянулась за столом и с профессорской улыбкой начала объяснять брату его никчёмность. – Хотя бы потому, что ты не знаешь военного времени. Ты не знаешь быта. Ты не историк. У тебя выше тройки никогда ничего по истории не было!
– А зачем это нужно? – пожал плечами долговязый брат. – Я напишу философский роман, с элементами фантастики. Притчу. От притчи достоверности не требуют, вообще-то...
– От военной потребуют, – рубанула с плеча Нэлла. 
– Так я для себя напишу, пусть ругает, кто хочет. 
– Для себя не пишут. Если пишут, значит, хотят, чтобы кто-то прочитал. Я читать – не буду!
– Нелька, посуди разумно! – взмолился Глебушка. 
– Я как раз и занимаю позицию разума. А ты занял позицию быка. Встал – и ни с места. 
– Это ты заняла позицию быка, – с упорством обречённого отбивался брат. – Что тебе до моей писанины? Не нравится – не читай. 
– Не заговаривай об писанине, ругать не буду.
– Тогда мне лучше с тобой вообще не разговаривать.
– Вот и не разговаривай.
– Но мы же с тобой в одной квартире живём!!! Ты не знаешь поговорку: «Не люби ты меня, полюби ты моё»! Если ты меня любишь, люби то, что мне дороже жизни-и!!! Иначе ты меня не любишь! Не видишь в моей писанине ничего хорошего – придумай пару добрых слов! Я же брат твой, как-никак! Я же брат твой!!! – выходил из себя Глеб. 
–Я тебе не подруга, чтобы лгать. Я сестра, я говорю правду, какой бы она не была. Я тебе ничего о твоих книгах не выдумываю. Я человек простой, что вижу – то говорю. Вижу, что плохо, и говорю. А что конкретно плохо там, не знаю. Потому что – не спец я в этом деле. Я математик, ничего отроду не написала…– Нелька перевела дыхание. Ей было скучно спорить. – И что ты тут до укаки, до укаки мне что-то доказываешь? Хочешь похвал – иди к маме. Она всему рада будет.
За стеной как раз послышались звуки человеческой речи: старушка Марья Аркадьевна, мать Глеба и Нэллы, снова начала разговаривать сама с собой. Надо было пойти и успокоить её. Само собой, выяснение отношений с сестрой откладывалось. 
Девяностотрёхлетняя Марья Аркадьева пережила троих братьев, двух сестёр, мужа и четверых сыновей. Глеба она, судя по его диагнозу, тоже переживёт. Последние полтора года, после неудачной попытки выйти из квартиры в окно, закончившейся переломом бедренной кости, она целыми днями сидит на диване, встать на ноги ей уже не суждено. Обычно она витает в облаках, но иногда начинает беседовать сама с собой. Это значит, что она волнуется. В этом случае надо её успокоить. Это умеет только Глеб – единственный человек из семьи, которого старушка ещё иногда узнаёт. Остальных людей – Ларису, Нэллу и других – она считает врачами, которые держат её в больнице. Но это недолго. Скоро за ней приедет Иван Андреич (покойный муж, после его смерти она и потеряла память). Приедет и заберёт её с собой, на родину, в село Ельничи Кировской области, откуда супруги были родом. И будет всё у них хорошо.
Войдя в комнату матери, Глебушка услышал конец её фразы:
– …хотя ковёр можно было бы и постирать. А вообще – хорошо у вас тут, хорошо. Уютная больница, чистая. А где Иван Андреич?
– Иван Андреич?– привычно переспросил сын.– В Ельничах, избу строит.
– Избу? А зачем? – недоумённо спросила старушка, пожевав бескровными губами.
– Тебя туда заберёт. Жить там будете.
– Вот хорошо. А кто такой Иван Андреич?
– Муж твой. Мой отец. Ты что, забыла?
– О! А как я могла забыть? – удивилась бабушка. – И точно! Я ведь вчерась ему писала… А ты что, мой сын?
– Да, вообще-то, – обескуражено пробормотал Глеб. – Я Глебушка, ты что, не помнишь?
– Да я помню, что Глебушка, только я не знала, что сын. Вот теперь всё вспомнила. Да, а где муж-то мой? 
– В Ельничах муж, избу строит!!! – сын едва не перешёл на крик. Маразм, похоже, крепчал. Это выводило Глеба из себя. 
– А они что, с Иваном Андреичем там вместе избу строят? – осведомилась Марья Аркадьевна.
– Так это один человек, пойми ты!!! – сердился Глеб. – Твоего мужа и зовут Иван Андреич! Ты это забыла?
– Что ты, что ты, – замахала руками старушка. – Я всё помню. Мой муж Иван Андреич. Одно только забыла…
– Ну?!! – набычился Глебушка.
– А ты-то кто? – по-детски моргая глазами, спросила сына мать.
– Вася меня зовут!!! – проревел Глеб Иванович, весь вне себя от гнева.
– Что-что? – бабушка испугалась его крика.
– Тихо, тихо… Глебушка шутит… – Лариса, вбежавшая в комнату на крик мужа, попыталась успокоить свекровку.
– Глебушка? – заинтересовалась Марья Аркадьевна. – А где Вася?
– За углом! На вокзале!!! – разъярённый Глеб мотнул рукой в сторону железнодорожного вокзала, действительно располагавшегося неподалёку от их дома. 
– А что он там делает? 
– Гудит! – Глеб сам не понимал, что говорил.
– Как гудит? – не поняла и мать.
– Вот так: ту-ту-у! Ту-ту-у-у!!! – что есть мочи загудел сын. 
Лариса делала мужу успокаивающие жесты, но это уже не помогало. Крыша ехала у всех… 
– Так что он там сидит, пусть заходит! – радостно проговорила Марья Аркадьевна. – Чаю попьём… 
Лицо сына исказилось, глаза налились кровью.
– Не может он зайти! Не-мо-жет!!! 
– Почему? – удивилась бабушка. 
– Гудит он!!! У-у-у-у-у-у-у-у-у!!! – заорал Глеб и выскочил из комнаты. 
– Ох, уймись, Глебушка, уймись. И себя ухайдокаешь, и Марью Аркадьевну, – вздохнула Лариса, гладя свекровь по лёгким седым волосам. 
Марье Аркадьевне, впрочем, до истерики сына дела не было. Все её мысли сейчас занимал Вася, который сидит где-то там на вокзале, гудит и всё не может к ней зайти на чай. Старушка сидела на кровати, плямкала губами и улыбалась. Ей было интересно жить.
Глебу же это всё порядком поднадоело. Жена-мещанка, сестра–фашистка, мать– маразматичка, сын – мертвец… и никого живого вокруг. Никого, кто бы понял его. Никого, кто бы оценил… Что делать, такова се ля ви. Надо жить – назло всему этому. И писать. Писать как можно больше. Когда никто не видит. Чтобы потом, когда роман выйдет, все ахнули и сдохнули… Все, кроме Глеба. Да и ему после этого будет умирать не страшно…
Делать было нечего. Белостратов решился на подвиг. Он начал писать. По ночам. Быстро, упоённо, доходя до слёз от удовольствия… Творить оказалось легче, чем он ожидал. Через месяц упорного труда первая часть романа лежала у него на столе. И ждала аплодисментов – или критики. 

Категория: Мои файлы | Добавил: Недопушкин
Просмотров: 364 | Загрузок: 50 | Рейтинг: 5.0/7
Всего комментариев: 0
avatar

Форма входа

Категории раздела

Мои файлы [34]

Поиск

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0