Cайт Андрея Козырева

Вторник, 20.02.2018, 04:58

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Блог | Регистрация | Вход

Главная » 2016 » Февраль » 5 » Возвращение в Гиперборею
16:12
Возвращение в Гиперборею

Возвращение в Гиперборею

(Terra sacrum incognita)

Гиперборейский синий небосклон
Звенит прозрачным колоколом слова.
Тишайший день сияньем опьянён,
И горы смотрят строго и сурово.
И золотым проходит косяком
Большой сентябрь по городам и весям,
И кажется, что Кто-то в поднебесье
Идёт по райским травам босиком.

Огнём лазурным небеса горят,
Взимая с гор тяжёлые налоги,
Пока быки, неспешные, как боги,
Тяжёлыми губами шевелят.
Рука Творца из глины лепит верно
Небесный свод, свободна и легка,
И жизнь горит, как серебро на черни,
Как острый край булатного клинка.

История сложна, как теорема.
Не доказать, куда ушли отцы – 
Бойцы в кольчугах и высоких шлемах,
Жрецы и тороватые купцы.
Нас время учит слепотой и спесью
Отцовских лиц в толпе не находить,
Не помнить в уравненье неизвестных,
Как алгебру, историю учить.

Как тяжело поднять у века веки!
Как тяжело взглянуть судьбе в глаза!
Как тяжелы иссушенные реки
И каменные, злые небеса!
Ведь вечностью беременное время –
Не враг для человека и не друг,
Но память – Божий дар, проклятье, бремя, – 
Изогнута, как ассирийский лук.

Раскол времён – все круче, все суровей.
Ушли в века пророки, короли.
Звучит в текучей лаве львиной крови
Разверстый рык прожорливой земли.
Век львиной хваткой держит лучших, первых,
И ни одна звезда не говорит,
Но во Всемирной паутине нервов
Любая нить трепещет и горит. 

Пусть клинописные следы стыдливо
Сменяются петитом тонких книг!
Предстанет нам в обратной перспективе
Минувших лет иконный строгий лик,
Ковчег продолжит путь по небосводу,
Опустит в небо мастер свой отвес
И станет ясной вечному народу
Несложная механика небес.

Но всё-таки – и нам открыта высь!
А если счастья нет – то и не надо.
Ведь новый, неизвестный людям смысл
Вторгается в подстрочник звездопада.
Сверкает осень. Ширится распад.
И ветер с гор шуршит листвою рьяно.
И листья, как рапсоды, шелестят
На языке неведомом и странном.

Рассвет пылает шапкою на воре.
Ледник сверкает на святой горе.
Процвёл на радость разуму и взору
Потоп большого солнца на заре.
Звучит в огромном небе зорькой ранней
Не плач, не смех, не лепет и не крик,
И в нежной влаге птичьих восклицаний
Плывёт новорождённый материк.


Ганнибал при Каннах

Победоносный вождь смотрел в огонь.
Он видел: над костром плясали искры.
В них рушились миры, всходили звезды,
Неслись планеты в танце вековом.
На тысячах планет свершались войны,
Торжествовали и свергались царства.
И если здесь, на маленькой Земле,
Он одержал великую победу,
И путь на Рим открыт, и мир – у ног, – 
То где-то там, в другом миру, он ныне
Хрипит в плену у гордого Варрона.

– А проиграй, я был бы Ганнибалом?
А победи, Варрон бы стал героем – 
Тупой и грубый? Что же нужно нам – 
Герой иль подвиг? Власть или победа?
Мой подвиг нужен людям. Сам я – нет. – 

И мысль победоносного владыки
Неслась от поражения к победе,
Как птица, не нашедшая гнезда,
И страшен был её надмирный клёкот.
Когтя миры и страны, выпускала
Она добычу – ведь она не знала,
Куда, да и зачем её нести.

Как мало было воину победы!
Он ждал. 
Он ждал чего-то.
                Перед ним
Незримая стена сейчас стояла,
Прочнее римских копий. 
Он молчал,
Глядел в огонь. 
Спускался мрак на землю.
Ругались над добычей нумидийцы.
Хрипели пленные. Проконсулы, трибуны,
Сенаторы – весь цвет большого Рима – 
Лежали в поле – мёртвые. Победа!

Кровь – пища для лжецов, льстецов, глупцов.

…Но всё-таки – как же мала Земля,
Что спит в своем сиянье голубом,
И как мала История! Извольте, – 
Историю всегда рабы творили.
Работу эту чёрную и злую
Свершать пристало Риму. Карфаген
Себе возьмет лишь Славу, ну, а землю
Отдаст иным, – тем, кто земле родней:
Звучащей глине, ставшей человеком,
Надменно-глупым вскормышам волчицы.
Им – властвовать, и драться, и травиться.
Им – волчье. Человечье – человеку!

И, мучаясь, надменный победитель
Сквозь зубы сплюнул в гаснущий костёр.
Томимый чем-то, поглядел на небо.
Прищурил веки на лице косматом.
Сжал в кулаке свой посох. И прикрикнул:

– Войска, назад! Мы не идём на Рим.

Письмо из Мангазеи

(Из Юрия Крижанича)

Переулки пахнут снегом и берёзой.
Из узорчатых окошек льются звуки.
И взлетают балалаечные слёзы
Выше мудрости, и радости, и муки.

Ты на службе государя? Бог с тобою.
Не хочу в Москве гнуть перед спесью шею.
Приезжай скорей за Камень, – и с тобою
Мы покатим по кварталам Мангазеи.

Как ты слышал, – что творится за Варшавой?
Кто шумит? Как ерепенится посольство?
Ты живешь в грехе с плохою девкой – славой.
Самодержец не похвалит самовольство.

Самодержцем своей жизни быть мудрее – 
Сам себе готовишь, стелешь и стираешь,
Самому себе и гнёшь, и мылишь шею,
Только сам в себя живешь и умираешь.

Здесь, в Сибири, снег горяч, как сумасшедший.
Звёзды здесь, как сливы, но крупней и слаще.
…Как окинешь строгим взглядом век прошедший – 
И увидишь, что он весь ненастоящий.

Чем мы жили? И за что рубили бошки?
Это глупость, преступленье иль измена?
…Помолчим. В родном дому молчат и кошки:
Помогают, но подслушивают стены.

Скоро стану я, наверно, фарисеем,
Буду проповеди петь о Божьем страхе
На потеху щеголей из Мангазеи
В кумачовых разукрашенных рубахах.

Все, что ярко, словно золото, – померкнет
В безразличии серебряной державы.
Пересечь её, постичь, снять с неба мерку
Я бессилен. А они, ты знаешь, – правы.

Жизнь для них – лишь испытание азарта.
Просвещенье для них тесно, как Европа.
Легче жить, не зная ни «вчера», ни «завтра»
И не слушать ни царя, ни гороскопа.

Что поделать, но «аминь» слабей «авося».
Упоение победой – тоже пьянство.
…До чего здесь расточительная осень – 
На плоды, и на цветы, и на пространство!

Вязига, и белорыбица, и птица – 
Здесь для чрева есть приятного немало.
Здесь ворюга нанимает кровопийцу,
Чтоб Убийство послужило Капиталу.

Вечный брак труда и денег! Мысля туго,
Не поймешь – у них одни и те же лица,
И за каждым кровопийцей есть ворюга,
И на каждого ворюгу – кровопийца.

…В тишине звучит протяжный стук лопаты.
Он прекрасней, чем звон колокола медный.
Только выбеленные пустые скаты
За узорчатым окошком мне заметны.

Звёзды гаснут. Что не так-то уж и плохо.
День грядущий нам сулит и смех, и слёзы.
И звучит тяжёлый заступ, как эпоха,
Разгребающая снежные заносы.

Ты в почёте. Я в опале. Только, право,
Всё отдал бы ты, чтоб слышать голос века
В безразмерности серебряной державы,
В безразличии серебряного снега.

Доктор Чехов

На нашу жизнь, игру страстей и смеха,
На ложь, на сонный быт, на явь во сне
Насмешливо и грустно доктор Чехов
Глядит сквозь стёкла узкого пенсне.

Мы мечемся… Мы лжём… Всё смутно, зыбко…
Мы ищем, что нельзя, что можно нам…
И чеховская грустная улыбка – 
Прекрасный фон для всех житейских драм.

Его глаза глядят сквозь наши страсти…
Дрожат морщинки в уголках у глаз…
Всё, чем живем мы, – у него во власти.
Он вставит нас в свой небольшой рассказ.

Не отыскать границы слёз и смеха
И не разбередить всех старых ран…
Но что бы Вы сказали, доктор Чехов,
Про наши игры, – кровь, войну, обман?

Он промолчит. Он улыбнётся тени.
Он отойдет – назад, за сцену, вдаль.
Превыше драм, страстей и треволнений – 
Его насмешка, мудрость и печаль.

А сцена ждёт. Зал требует потехи, 
Страстей и крови, – нервов не сберечь…
На этом всё. Простимся, доктор Чехов.
Ich sterbe. Danke schön. До новых встреч.

ALEA JACTA EST

В небе ёжится снег. Холод жмурится со всех сторон.
Меж сугробами скачет Башмачкин, пугая ворон.
Ни молитвы, ни стона.
Лишь на клиросе неба – прогорклый вороний трезвон:
Непотребно звучит пятикнижие новых времён
Из стекла и бетона.

Города, где вовек однотипных кварталов не счесть,
Где несет лице-мэрам благую газетную лесть
Чистый кантовский разум, –
В вас живут, умиляя чиновничий благостный сон,
Божье звёздное небо и нравственный подлый закон –
Лишь как общие фразы.

…Но зачем ты, пугая богов, себя сводишь на нет –
Сын ушедшей эпохи, смехач, первозванный поэт,
Раб великого Завтра?
Помолчи, погляди, как слагает эпоха куплет,
Как, толкаясь локтями, вражда выползает на свет
Из времён динозавров.

Помолчи. Погляди, угасив свой воинственный пыл,
Как у танка, что на пьедестале угрюмо застыл,
Пляшут резвые дети.
Сонный лепет колёс и наивность грядущей войны,
Детский смех и молчание танков стервозно равны
В этом новом столетье.

Возвращаясь с работы, устало трясёшь головой:
В обалдевших мозгах – шум маршрутки, и тряска, и вой.
Отработавши смену,
Кровь бежит по сосудам навстречу иной, голубой.
Драки не избежать. И в крови начинается бой.
Раздуваются вены.

Повторяя себя, как заученный с детства урок,
Сам себе представляешься глупо висящим меж ног
У столетья-гиганта.
Нервный стук разрывает башку мне, куда ни пойду:
Это кости стучат, это Фауст играет в аду
С Прометеем, Атлантом.

Небосвод – как сплошная истерика перистых туч.
Ветер шепчет Есенина, солнце схвативши за луч,
Бормоча и бледнея.
И сливаются в хор соловьиный и пушечный вой.
И маршрутки с «Арматами» вкупе пополнят с лихвой
Бестиарий Орфея.

Зацветают туманы-обманы на грешной земле:
Снова песню над матушкой-Волгой о сизом орле
Запевает Катюша.
Сердце, как сталактит, за грудиной во мраке висит.
Слушай песню военну – гимн бед, и побед, и обид…
А не любо – не слушай.

Жребий брошен. И Аннушка спешно бежит на базар,
Чтоб продать свой товар, чтоб семью прокормить на навар,
Чтоб свеча не угасла…
Но незримая петля дрожит на усталых ногах,
И, назло всем пророкам, опять на трамвайных путях
Разливается масло.

И бушует толпа, и безмолвствует хитрый народ,
И кричит вороньё, и собаки скулят у ворот –
Зло, надрывно и глупо…
От морозов сибирских успевши устать на веку,
Прикрывается время тулупом на рыбьем меху –
Пугачёвским тулупом.

Да, мы не виноваты. Да, жребий кидали не мы.
Да, мы – люди, мы – куклы, мы взяты у Бога взаймы.
Пусть поэт огорошен:
Время вертит свои жернова, но планета - жива,
А судьба, даже если нам лжёт, неизменно права.

Жребий – брошен!

В храме

Храм, как колодец, тих и темён, – 
Сосуд, воздетый над землёй
В простор, что страшен и огромен,
Где плещет тьма– живой водой.
И в сумрачном колодце нефа,
Где ходят волны полутьмы,
Мы черпаем любовь из неба – 
Мы взяты у небес взаймы.
И тьма волнуется, как море,
И раздробил себя Господь
На звёзды в сумрачном просторе, 
Чтоб сумрак плоти побороть.
В Твоей тиши душе просторно.
Там глубину находит взгляд,
Там сквозь меня растёт упорно
Столетий тёмный вертоград.

А рядом – нищие, калеки,
Юродства неувядший цвет.
Осколок Божий в человеке
Сквозь плоть свой источает свет.
В неверном пламени огарков
Темнеют лица стариков,
Праотцев, старцев, патриархов
Из ста колен, из тьмы веков.
Древнее Ноя, Авраама,
Древнее Авелевых стад – 
Они от века люди храма,
Лишь ими град земной богат.
И, возносясь под самый купол,
Воздетых рук стоперстый куст,
Что Господа едва нащупал,
Пьёт полумрак всей сотней уст.

Но – выше дня и выше ночи 
Безмолвствуешь над Нами Ты, 
Ты – сумерек нетленный зодчий,
Пастух вселенской темноты.
Твой дух под куполом витает,
Превыше человечьих троп,
И вещий сумрак возлагает
Свои ладони мне на лоб.

Как тяжело Твоё прощенье,
Быть может, гнева тяжелей.
Но Ты – наш Царь, и Ты – Служенье,
Ты – кровь, Ты – плоть, и Ты – елей.
Ты – голубая вязь страницы,
Ты – тот псалом, что я пою.
Облек Ты ближе власяницы
И плоть мою, и суть мою.

Тебя я строю, словно птицы – 
Гнездо. Стою в Твоем строю.
И в людях, не смотря на лица,
Твой ток вселенский узнаю.

Ты, не уставший с неба литься
В глухой простор моей страницы – 
Господь! Прими мольбу мою.

Просмотров: 243 | Добавил: Недопушкин | Рейтинг: 5.0/4
Всего комментариев: 0
avatar

Форма входа

Категории раздела

ПАУТИНА. Роман-иероглиф [27]
Большой биографический роман, публикуется постепенно, по мере написания.

Поиск

Календарь

«  Февраль 2016  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
29

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0