Cайт Андрея Козырева

Вторник, 23.10.2018, 13:02

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Блог | Регистрация | Вход

Главная » 2015 » Март » 7 » ПАУТИНА. Глава 9. Пиво и вопросы века
12:14
ПАУТИНА. Глава 9. Пиво и вопросы века

ПИВО И ВОПРОСЫ ВЕКА

 

–  Дружба… она как пиво, которое мы вот с тобою пьем: в ней есть и пена сверху, и хмель свой… и осадок тяжелый, когда все закончится. И голова кругом идет, если с непривычки да на голый желудок пробуешь. Пей, пей, да дело разумей! – говорил Николай Степанович, причмокивая языком и сдувая пену с кружки. 

Долгими осенними вечерами он полюбил беседовать с Ильей за кружкой пива. Сидя у камина, друзья полемизировали на самые отвлеченные темы, но за словами их спора росла, менялась, приобретала новые формы и очертания реальная жизнь. В словесных схватках сталкивались непримиримые позиции, боролись два самолюбия, две трагедии, две боли человеческих,  но спорщики смотрели друг на друга с неким чувством мистического родства, – так смотрят друг на друга двое смертных, оставшиеся в живых, так два грешника исповедуются друг другу, не имея настоящего исповедника.  И, пока спорили они, тени их на стене, возникающие в неверном освещении камина, сливались воедино и таяли в общем человеческом сумраке, опускающемся на горы.

Таврович постоянно описывал свою жизнь: как творил он, писал… и погиб. Как закончился в нем человек. Как перестал он узнавать себя в своих созданиях. Как не увидел себя в себе. Книга убила писателя, портрет уничтожил художника,  отражение в зеркале убило человека.

– Вроде и востребован я, и богат, а не нужен никому. Вернее, нужен Никому – Сыну своему, Человеческому Ничто. В его плоти тяжеловесной душа тонкая, как сахар в чае, растворена… Вроде и нет ее, а вкус от нее другой и суть другая, – сетовал он.  

– Да, Николай Степаныч… Вы, может быть, и неинтересны миру, как сейчас вот передо мной хвастались (а это ведь хвастовство, поза, не правда ли?) Но вы ведь поэт… и у вас должен вызвать некоторый интерес один поспешный, может быть, черновой, но талантливый опус известного миру классика, который я хочу вам показать… О чем я? О мире.

– Мир? Умоляю, Илюша, не надо абстракций. Нам полнота его недоступна. Всей жизни хочешь? Вся жизнь, она в каждом кусте растет, весной цветет, зимой холодеет. И разноцветие ее все в едином цветке отыщешь. А в человеке всегда жизнь частичная, в нем мысль место природы заняла и назад не впускает.

– Вы мудрый человек, Николай Степаныч, но мудрость – это та ж любовь, только безалкогольная… как пиво, которое мы пьем, хе-хе. Только вам ваша мудрость ни жить, ни творить не дает.

– Творить? А… зачем мне это надо? Для пользы какой? Так искусство – это не купон на скидку, чтобы пользу приносить. Купонов в нашем мире и так слишком много… больше, чем вещей, пожалуй. Слова-купоны, мысли-купоны, люди-купоны… а предъявить их некому. Время такое… время купонов, время бумаг. Разные бывают времена, разного цвета. Есть времена синие, когда люди вверх, к Богу, к духу устремлены. А есть времена красные, когда все вниз, к земному, к плоти и крови душой обращаются. Так Даниил Андреев писал, – помнишь ведь, «Монсальват», «розенкрейцеры», мечты юности… хе-хе. А я вот думаю, что время – оно как плащ, у которого лицо и изнанка есть. И лицо – синее, небесное, а изнанка – красная, кровавая. И когда мы правильно его носим, – время ведь, как одежду, мы надеваем, примеряем, по росту ли, нет ли, – тогда и душа в себе себя чувствует, и жизнь как надо течет. А сейчас мы время, словно спохмела, наизнанку надели. И выглядим посмешищем, и чувствуем себя мерзко. И казалось бы, легко так можно поменять время, снять и снова надеть, – ан нет, изволь ждать, его, как плоть, один раз в жизни дают, мы не на показе мод, когда сто раз на дню костюм меняется, а – в жизни, тут на весь век один раз выбор, как жить, делаешь. Так-то.

Хочешь, историю тебе одну расскажу, мно-го-смы-слен-ную? – захмелевший Таврович говорил, путая и растягивая слова, сопровождая согласные почти бычьим мычанием. – Однажды, – я еще в России жил, году этак в девяносто первом, – приходит ко мне один нувориш, из новых русских. Новый-то новый, да уже весьма опытный в деле своем, деньжищ – немерено. Приходит и говорит: «Сделай мне, художник, портрет мой – из денег. Дам те мешок с долларовыми купюрами, а ты мой портрет из них на холсте выложи. Сделаешь, столько же заплачу, сколько на холст приклеишь». А вид у самого наглый-наглый, глазами зыркает, словно пристрелить хочет, если откажусь… Ну, нечего делать, взялся я за работу. Беру бумажки бандюка этого, клею их на холст, лицо его с фотографии выкладываю. Стоял он у меня на картине, как на фотке, – нахлобучившись, руки в боки, брови в кучку и улыбка во весь рот: знай, мол, кто хозяин жизни, всей жизни-и-и!... – Николай Степанович даже негромко завыл, как от боли, произнося слово «жизнь». – А в качестве фона для Хозяина моего – знак доллара. Большой такой, стодолларовыми купюрами по пятидолларовому фону выложен. Мне он все похожим на орудие пытки казался – на крюк рыболовный, что ли, на котором олигарх болтается…

Ну, кончил я работу, приехал Хозяин – картину смотреть. Полюбовался на холст, улыбнулся, хмыкнул, набычился затем, выписал мне чек на кругленькую сумму и говорит, значит: «Теперь мой образ этот?» – «Ваш, ваш, конечно», – я поддакиваю, а сам трясусь: явно вот-вот кошелек ходячий отмочит что-то. – «Так знай, Карандаш (это он меня так называл), если я его хозяин, то возьму вот и сожгу его! Пусть знают все, что у меня денег куры не клюют, все могу позволить!» Я аж замолчал, остолбенел весь: работа какая – насмарку!... А Хозяин взял картину, вынес во двор и поджег купюры, и сгорели бумажки на холсте, а он это все на камеру снимал. Вот так-то. Вот оно, Искусство! Только тогда я понял ему цену, понял суть его-то!... А ты, Илюха Муромец, ничего еще не понял, пока-а еще с полатей слезешь!... – Таврович сглотнул, и взгляд его, боли полный, устремился на Крапивникова. – Сгорел тот портрет… Сгорело время то… И наша эпоха сине-красно-малиновая тоже сгорит да пеплом развеется. Все сгорит, все… Чистоплотно земля горит, хорошо. Вся падаль истлеет, одна безупречная чернота останется.  И ТИ-ШИ-НА. Вот. И не спасет этот мир красота…

– Не спасет, так оправдает… за то, что был, – тихо и твердо, «жалящим» голосом произнес Крапивников.

Наступила пауза.

– Красота оправдает мир… Гм… – хмыкнул Николай Степанович. И замолчал.

Илья понял, что процесс лечения друга от тоски закончен и пора уходить. Медленно, как на шарнирах, разогнулся и встал. Таврович протянул ему тетрадку: «На, прочти. Никто этого не видел еще. Это Апокалипсис мой. Радостный. Писал я в юности, пока глуп да чист был, – писал и плакал по ночам. Потом скапутился – со всей писаниной моей. А ты прочти – может, посмеешься хоть…»

Крапивников взял тетрадь и тихо направился к выходу. Николай Степанович угрюмо смотрел ему вслед. От его взгляда, ощущаемого кожей, Илье казалось, что его спина намазана мелом… Илья  содрогнулся, повел плечами и медленно, чеканя шаг, как воин на последнем параде, пошел к себе по просторной и гулкой лестнице. 

Категория: ПАУТИНА. Роман-иероглиф | Просмотров: 164 | Добавил: Недопушкин | Рейтинг: 5.0/3
Всего комментариев: 0
avatar

Форма входа

Категории раздела

ПАУТИНА. Роман-иероглиф [27]
Большой биографический роман, публикуется постепенно, по мере написания.

Поиск

Календарь

«  Март 2015  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0