Cайт Андрея Козырева

Понедельник, 20.11.2017, 18:26

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Блог | Регистрация | Вход

Главная » 2015 » Март » 10 » ПАУТИНА. Глава 6. Стальной блеск.
19:35
ПАУТИНА. Глава 6. Стальной блеск.

…Его ноздри вздувались и трепетали. В кровяных жилках на виске бился пульс, острый и настойчивый, как визг будильника. Рука сжимала телефонную трубку с той же силой, с какой утопающий держится за соломинку. Дыхание перехватывало…

– Как это могло произойти?... –  кричал Крапивников в трубку. – Как так можно было поступать, как, скажите вы мне? А?...

– Человек предполагает, а бог располагает, Илья Федорович, – тараторил глуховатый, почти потусторонний голос в трубке. – Все само собой случилося, никто и не виноват… А спросят с нас, однако…

 

…Уже несколько лет Илья работал в фонде «Башня» вместе с Рудницким. Публикации Крапивникова регулярно появлялись в толстых журналах, репутация поэта росла, самоуважение – падало. Как-то тошно было Илье смотреть на себя в зеркало, прикасаться к себе, знать, что его успех – всего лишь плод коммерции, притом нечестной. Собой быть тошно было. Совесть разъедала душу Крапивникова все сильнее с каждым новым «прихватизационым» делом.  Одно только утешало Илью: на фоне царившего в стране мафиозного беспредела он выглядел относительно порядочным жуликом, по крайней мере, не замаранным кровью. «Мокрых» дел ради какого угодно дохода он не допускал и в этом был принципиален.

Но однажды одна из операций фонда – отъем старинного здания у маленького подмосковного музея-усадьбы формально на реставрацию, фактически на разграбление (для открытия на территории музея ресторана и ставят игровых автоматов) – закончилась  трагедий. Когда бывший руководитель музея – старичок-одуванчик – попытался угомонить людей Талалаева, явившихся в усадьбу в масках и с обрезами для устрашения и запугивания непокорных сотрудников, бандиты немного переусердствовали, не рассчитали меры психологического воздействия. Изрыгая матерную ругань, они  вторглись в дом невинного старца, перевернули там все вверх дном и – в завершение переговоров – на глазах хозяина убили его собаку: «И с тобой такое будет, если не заткнешься». На следующую ночь несчастный старик покончил с собой.

Илья узнал об этом на следующий вечер, по телефону, когда  ужинал в компании Леды и Рудницкого. Сообщил ему сам Талалаев – чиновнику-экспериментатору было интересно услышать реакцию своего подопечного на сие известие и повеселиться.

 

– Че-ло-век… – Илья произнес это слово по слогам, словно впервые. – По-гиб.  Да… И вы мне об этом сообщаете? Хороший анекдот… У вас там жизнь веселая, как я понимаю… – тут голос Крапивникова окреп. – Да. Да… Живите как хотите. А я… я так не могу. НЕ-МО-ГУ. Я расскажу… всем расскажу о том, что здесь творится. Хоть душу очищу… А потом… потом – хоть потоп! – почти выкрикнул он.  

– А Вы, Илья Федорович, знаете ли… хм… многообещающий камикадзе, – раздался в трубке насмешливый баритон Талалаева.

– Смейтесь, смейтесь. Смех продлевает жизнь… – зловеще намекнул Крапивников.

– Знаете… убить – это очень легко. Делаешь выстрел - человек падает и умирает. Дважды два – четыре. Смерть, она – простота… потому ее и боятся. Не бойтесь, Илья Федорыч, будьте проще, – издевательски продолжал гнуть свое Талалаев.

– А Бог? Вы, может быть, не знаете, но я – человек верующий… А Бог? – он-то как простит? А? – Илья, в отличие от чиновника, волновался всерьез – лицо его покраснело, голос сорвался на фальцет – тусклый, щуплый, слабый. 

– Что Бог… я, может, тоже в него верю. Сейчас нельзя иначе… – тараторил свое Борис Андреевич на другом конце провода. – Человек понимает, что нет бога, а верит все равно. Испокон веков так было… Я верю, верю. А кресло мое – не верит. И портфель не верит. А чиновник – это кресло и портфель, к которым человек прилагается. А я – человек чиновный, служебный, homo ierarhicus. И философ – по совместительству… Забавно это. Жизнь вообще забавна… Смеяться надо над смертью, а не плакать. Смех, он продлевает жизнь, как Вы сами изволили заметить, Илья Федорович. А пока – прощайте. Поразмыслите над тем, что я вам сказал. И – молчите обо всем, что знаете. У вас две работы: жить – и молчать. Большего с вас не требуется… Вы сможете. Вы – мой человек, я знаю… Все, все, все. Бросаю трубку.

В телефоне раздались гудки.

«Я ведь… я ведь тоже виновен, – пробормотал Илья, положив трубку. – Кровь… она на мне теперь… и на вас… да!» – последнее слово Крапивников почти выкрикнул, обращаясь к

На несколько секунд в комнате воцарилась зловещая тишина. Затем раздался голос подвыпившего Аркадия:

– Слышь, Илюха… Забей на все. Не ты убивал? Не ты. Он сам виноват. Мы б его не тронули… Мы не при чем. Не обращай внимания, брат. Забей. Или – стихи об этом напиши, страшенные… Весело читать будет. Напиши, мы посмеемся!

Илья как-то потух. Леда, молчавшая все это время, встала, покраснев от гнева, медленно вышла из-за стола и молча ушла в другую комнату.  «Как у Чехова», – развязно улыбнулся Рудницкий. Илья расхохотался. Казалось, конфликт был исчерпан.

 

Но не все было так просто. Через неделю должен был состояться званый  вечер в фешенебельном ресторане, посвященный очередной годовщине фонда «Башня». Было приглашено телевидение. И случилось так, что в прямом эфире, перед телекамерами, транслирующими церемонию на всю страну, Леда, без предупреждения взойдя на сцену, произнесла долгую обличительную речь о незаконных действиях фонда.

…Илья на всю жизнь запомнил эту картину. В ярком свете прожекторов, как-то особенно, по-стальному, блестя глазами,  Леда прямо в кинокамеру – в прямом эфире – твердым и громким голосом перечисляла махинации и проступки каждого из участников фонда. Ее невысокая, плотная фигурка в открытом золотистом платье казалась Илье, сидевшему в зале, одинокой на огромной сцене, украшенной пышными декорациями, освещенной иллюминацией и осененной темнеющим грозным небом. Но вместе с тем именно в этой внешней «невеликости» Лены-Леды таилась причина возникновения того ощущения силы, которое она производила в этот момент на зрителей. Маленькая, бело-золотистая, блестящая, с черными волосами, раскиданными по плечам, с микрофоном в крепкой ладони, она с подчеркнутым – а может, наигранным? – спокойствием произносила перед залом и всей телевизионной аудиторией речь, которая могла стоить ей – и Илье, и Талалаеву, и многим другим работникам «Башни» – не только свободы, но и жизни. И даже на расстоянии видел Илья среди блеска иллюминации особый, равнодушно-стальной, какой-то пустой блеск ее больших, круглых, глубоко посаженных глаз. Странный блеск. Мертвый блеск.

…Через несколько дней Леда была найдена мертвой в своей квартире Официальной причиной смерти считалась утечка бытового газа, но Крапивников прекрасно знал, что было на самом деле. 

 

И долго после этого странный сон снился Илье. Чудной, мучительный сон, загадочный.

Виделось Илье, как входит он в храм – высокий, древний, темный, – подходит к высокой стене, где избиение младенцев царем Иродом написано, и стоит, смотрит на фреску древнюю.

Фимиам кружится над головами людей, стоящих в храме, синий тягучий сумрак под сводами собора стелется, распев священный звучит.

И вдруг видит Илья, что рядом с ним Талалаев стоит. У той же самой картины – избиение младенцев. Голову обнажил, словно молится.  Губы шепчут что-то…

Крапивников чувствует желание – наброситься на врага, убить его, за Леду, за кровь ее отомстить… но – не шевелится. Не может с места сдвинуться, пальцем шевельнуть не может. Окаменел Илья.

А слух его расширяется, в глубину и вширь прорастает, пространства объемлет, и слышит Илья, что шепчет Талалаев, как молится…

Ироду молится Талалаев. Беседует с царем иудейским. Чудна и загадочна беседа эта.

– Царю, царю мой, Царю Ироде, – шепчет человек. – Защити меня. Стань мне обманом и защитой! От людей защити… от себя… от человека в себе… Боюсь  я человеком быть. Человек – это ведь преподлая махинация… с чем? С природой, с чем же еще. С правдой. С любовью… Все здесь в оборот пущено, все преумножено да перепутано, не разберешь, где по счетам платить придется… И живи, и бойся, что с тебя вот-вот по всем счетам спросят… Будь на то воля моя, Царю, я бы жизнь эту самую – отменил. Как понятие… Человек должен не жить, а функционировать, как провод. Провод такой приличный, энергоемкий, износостойкий. Эту самую износостойкость души повысить надо, понимаешь? Тогда и жизнь наладится… потечет, как ток по проводам.  А мы, как инженеры судеб человеческих, все всегда отрегулируем. Было бы так, Царю мой, вовек мир бы не пошатнулся!

Голос Талалаева похрустывал, словно суставы заламываемых пальцев. И текла его исповедь пред нахмуренные очи царя Ирода.

– Я боюсь, Царю… человека боюсь одного. Себя. Человек  – он материал самовозгорающийся. Душа, как спирт, горит, тела-воды не трогая. Вода горящая – ад в человеке… Вдруг загорится человек во мне, и все начинания мои дымом пойдут, а тело пеплом истлеет? Дым и пепел – вот человек. Дым и пепел… Вот она, реальность. А человечество? Есть ли оно вообще? Не знаю… Есть вот эта мелочь человеческая, что вокруг копошится… А человека в ней не вижу я. Оттого и жесток… Человек, он на стыках жестких истин только живет. Он – зазор маленький промеж Богом и иным, и все дело в том, чем зазор этот наполнить. А все людишки вокруг – промежуточные какие-то, экспериментальные… Я о них думаю, думаю, вокруг них мысли свои плету… а мыслить – все равно что по минному полю ходить: где-то да и взорвется, где только, не знаешь. Тяжко мне это, Царю мой, тяжко. Помоги мне, Ироде, помоги!...

Смотрит Талалаев на фреску, но молчит на ней царь Ирод, только брови все грознее хмурит. И вдруг – начинают шевелиться уста его, словно произнося что-то, а что – не слышно Илье. И пальцы царя двигаются, как бы сурдоперевод истины своей произнося… Уста сближаются, словно для поцелуя… и мрак покрывает картину и собор весь, словно с неба опускаясь. И просыпается Илья, еще чувствуя отпечатки сумрака этого горящими на сердце своем.

Страшно были Илье в такие минуты, и не раз думал он из жизни уйти вслед за любовью своей, но – жизнь присохла к нему, как корка к ране, и не отрывалась без боли, чтобы предотвратить явление крови и сути. «Я не от старости умру, а тогда, когда себя терпеть перестану», – решил Илья. И жил, и жил – жизни самой вопреки.

ИЗ ДНЕВНИКА ИЛЬИ КРАПИВНИКОВА

 

Ночь. Я не сплю. Боюсь, что опять этот Ирод приснится… Сон катится, как перекати-поле, и нет покоя на пути его.

Сижу за столом, пишу. На сердце как-то безлюдно. За окном курчавится небо. Небесный пустырь размером в человеческую душу покрывается бурьяном кучевых облаков. Земля светится отраженным светом, как подводное дно. Кажется, что мы все давно утонули – и не заметили этого… И продолжаем танцевать под водой, как пассажиры ушедшего под воду корабля… Если бы нам сказали, что мы мертвы, мы бы не поверили.

Леда мертва… Боль моя, богатство нищеты моей, Леда… Любил я ее. А по-настоящему ли? Надо, чтобы любовь не легче сердца была и неба светлее. Только тогда живая она, бесприютная любовь человеческая.

А без нее жизнь пуста. Жизнь моя опоздавшая... Нет ничего и никого в ней теперь. Я осиротел любовью. И стала душа моя легка и пуста. Случись со мной что, никто не заплачет. Никто меня  к земле не привязал. Я с такой легкостью в небо упасть могу невзначай.

Но – не лечу я. Больно мне. Боль – это тоже часть тела человеческого. Душа горит во мне, как Гераклитово пламя без дыма и пепла. Горит – и перегорает… А надо чем-то душу гасить, иначе сожжет она меня. Работой гаси или бездельем, все равно. Главное – на месте не стоять. Бежать, бежать, бежать… куда угодно… в деревню, за границу, в ад – все равно. Главное – бежать!

Категория: ПАУТИНА. Роман-иероглиф | Просмотров: 182 | Добавил: Недопушкин | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
avatar

Форма входа

Категории раздела

ПАУТИНА. Роман-иероглиф [27]
Большой биографический роман, публикуется постепенно, по мере написания.

Поиск

Календарь

«  Март 2015  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0