Cайт Андрея Козырева

Понедельник, 20.11.2017, 18:34

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Блог | Регистрация | Вход

Главная » 2015 » Март » 13 » ПАУТИНА. Глава 3. И вот она, зрелость
01:09
ПАУТИНА. Глава 3. И вот она, зрелость

…Тёмным февральским вечером, когда он, измотавшись от безуспешных усилий достать денег и купить чего-либо съестного, шел домой, испытывая скребущую пустоту и горечь в желудке, неожиданно возник на пути его огромный человек с каменным топором в руке.

Илья замер. Видение направлялось  к нему, ритмично помахивая топором. Из вечернего полумрака долго не было видно лица этого таинственного незнакомца. Наконец фонарь вырвал из сумрака его черты, и Крапивников радостно вскрикнул:

– Эдик! Ты?!!!

– Да, Илюха, я, я. Вот, с репетиции возвращаюсь… – ответил, гримасничая, Гофман. – У нас в Доме культуры спектакль ставится, фантасмагория – «Вавилонская яма». Я троглодита играю. Сегодня реквизит с собой взял – на починку несу… А ты, как я вижу, труханул порядком, да?

– Ну, было немножко… – помялся Илья. – А что за «Яма» у вас ставится? В Вавилоне вроде башня была… И не троглодиты ее строили. Опять небось фантазия разыгралась?

– Фантазии-то у нас не отнимешь, факт. Это я такую штуку придумал, – умора! На сцене люди всех времен и народов сооружают башню, а она потом переворачивается вверх ногами и превращается в яму, в которую мы все и падаем. Это комическая такая штука, препакостная проделка, как сказал бы Гамлет.

– Так это не проделка, это бред полный… – разочарованно протянул Крапивников.

– Может, и чушь все это… Может быть. – не то серьезно, не то насмешливо подтвердил долговязый Гофман, глядя на Илью сверху вниз и сжимая топор. – Но понимаешь, брат, тут надо было к приезду московских гостей что-то почуднее выдумать, чтоб вчепетлить их по полной, как говорится… Вот и собрались мы с режиссером на кухоньке, распили бутылочку, зафигачили сценарий – все обалдеют. Ничего не поймут, зато запомнят надолго. А это нашему театрику вельми выгодно…

– Так говоришь, к нас гости приезжают? Из Москвы? – сразу оживился Илья. – А кто, если не секрет?

– Талалаевцы. Не знаешь Талалаева? Он сейчас в министерстве работает, деньги на авангардные экзерсисы выдает. Вот и направил делегацию да свою родню в придачу – племянника Виктора да еще Лену Игумнову, какую-то седьмую воду на киселе, чтоб проведали состояние нашей куркультуры. И развлеклись притом, глядя на чудачества наши, значит... И мы перед ними засветиться хотим.

– А нельзя и мне… это… к вам, чтобы тоже… это… засветиться? С топором, по вашей методе? А?... – загорелся Крапивников. – Я тоже давно хочу внимание «больших культурных шишек» этих к себе привлечь... Я ведь здесь, в Размозжайске нашем, голодаю, работы – нет, досуга – нет… Родители скончались, кормиться не у кого… Ты понимаешь, да? Устроишь мне контрамарку?

– Устроить-то устрою, только как ты вынесешь это все – не знаю… – загадочно улыбнулся Эдик. – В общем, приходи в ДеКа в четверг, скажешь, что от меня. Там сначала будет банкет, – гостей напоить надо, чтоб культуру нашу адекватно восприняли, – а затем спектакль и состязание поэтов – приезжих и наших, уезжих, так сказать… И смотри, не свихнись раньше времени! Ну, да я тебя знаю… А вот и мой подъезд. Пока, Илюха! – Гофман приветливо взмахнул топором.

– Пока, Эдюха! – Илья хлопнул друга по плечу. – Только с реквизитом этим… Смотри, не заруби кого. Искусство, оно ведь – штука опасная… Ну, до четверга!

 

* * *

 

В четверг Крапивников заявился в Дом культуры задолго до начала встречи и почти час слонялся по залу взад-вперед – от нечего делать. Ожидание было мучительным. Сердце билось громко – как-то меня примут столичные знаменитости?

Когда наконец появились первые гости, Илья был весьма удивлен их богемным, совсем не официальным видом. На банкете его усадили рядом с хорошенькой девушкой, Леной (той самой – дальней родственницей великого Талалаева). Крапивников боялся лишний раз взглянуть на нее, девица тоже помалкивала, изредка бросая на молодого поэта лукавые косые взгляды. С другой стороны сидел неизвестный Илье толстенный лысый мужик бомжеватого вида (он оказался знаменитым поэтом-песенником). Сосед постоянно подливал себе водки, громогласно хватаясь тем, как в армии спирт литрами глушил, и чокался с Ильей «за здравие культуры нашей несчастной». Крапивников пил – от волнения, чтоб забыться, – и медленно, но верно приходил в состояние глубокого алкогольного опьянения.

Большую часть спектакля Илья чувствовал нестерпимую тошноту. Он так и не понял, что на сцене строили троглодиты, ассирийцы, рыцари и купцы. В сцене, где капиталист во фраке полез на башню, и она начала под ним заваливаться, Крапивников вынужден был покинуть зал, чтобы в каком-нибудь укромном месте  извергнуть из желудка все поглощенное на банкете.

Вернувшись одновременно в общество и в состояние относительной трезвости, молодой поэт обнаружил, что представление закончилось и уже идет турнир поэтов. Участвовать в нем Илья не мог – опоздал на регистрацию. Осталось только одно – если нельзя победить на турнире, надо его сорвать! Полупьяный Крапивников начал задавать выступавшим неудобные вопросы, «срезать» их – почти по Шукшину. Москвичи весело отшучивались. Было понятно, что их эта ситуация только забавляет. Вконец разозленный Крапивников решил устроить гостям скандал и полез на сцену, желая проорать залу какие-то сложившиеся в его сознании стихи, но не смог выстоять на ногах и упал со сцены с микрофоном в обнимку. Его рыдания заглушал общий хохот.

Вечер был испорчен, карьера Ильи – тоже. Увести неадекватного гостя домой вызвалась та самая смешливая девушка, которая сидела рядом с ним на банкете. «Он какой-то такой… прикольный», – заявила она, лукаво улыбаясь.

Пьяный Илья, рыдая, всю дорогу признавался ей в любви.

 

* * *

 

На следующий день Крапивников, придя в себя и оценив масштаб случившейся трагедии, отправился просить прощения у прекрасной родственницы Страшно Сказать Кого, которую мог оскорбить своими признаниями.

Эта девушка, Лена Игумнова, прозванная друзьями «Ледой», –красивая, смелая, из обеспеченной семьи, – жила в Москве, где успешно училась в ИМЛИ и уже готовилась к защите диссертации о Блоке и революции.

Внешность Леды была по-своему яркой и запоминающейся. Чуть ниже среднего роста, с длинными черными волосами, круглыми черными «гипнотизирующими» глазами, длинными-длинными ресницами, коротким вздернутым носиком, большими пухлыми губами, которые она иногда – в минуты волнения – соблазнительно покусывала, девушка легко производила впечатление на мужчин. Умение по-актерски эффектно произносить длинные монологи увеличивало силу ее воздействия на людей. Говорила она громким, резким, гортанным голосом, как правило, высоко закинув голову, с надрывом, самозабвенно, словно отрываясь от земли, но сохраняя стальное сияние воли в глазах. Ей нравилось производить впечатление, – вся ее жизнь была красивым театральным жестом, вызывающим восторг у публики.

…Извинения приносились в ресторане, за столиком около камина, – в обстановке, пригодной скорее для свидания, чем для сухого разговора. Леда была одета в красивое открытое платье телесного оттенка. Она сидела за столиком и лукаво улыбалась, глядя на вчерашнего хулигана.

Увидев Леду, Крапивников смутился и опустил глаза. Все заранее приготовленные фразы словно вылетели из его памяти.

– Извините меня, Елена Сергеевна… Я вчера вел себя невыносимо, – с трудом разжимая губы, проговорил Илья.

– Это заметно, – улыбнулась девушка. – И давно вы так…себя ведете?

– А? – Илья смотрел на Елену и почти не слышал ее слов. – Да… давно. Так получилось… с горки качусь, так сказать. Работы нет, делать нечего… тоска, горечь смертная. Я ведь пить-то не люблю, но от тоски… от обмеления воли, так сказать… срываюсь иногда. Трудно мне жить, сам себе противен бываю… но это ничего. Первые годы гибели труднее всего снести. А потом уж все как по готовым рельсам катится…

– А это мысль интересная, – улыбнулась Леда. – Вы немного философ…

– Не философ… любомудр. Так наш кружок самодеятельных мыслителей называется… Но не об этом я сейчас… – Илья говорил, как исповедуясь, не замечая, что и кому говорит, – боль жизни, облеченная в слова, сама вырывалась из его уст. – Скучно мне жить. Серо как-то… Бывает такое: на заре просыпаешься… и так все пусто сразу. Смотришь за окно – там ничего, только ветки черные небо дождливое скребут. Воздух за окном – какой-то серый, голый, неряшливый... И весь день – твой, и делай что хочешь… и делать нечего. И сорвешься от этого… Тошно так жить. Горько. Только как подумаешь – а сколько нас, таких, беспричинных, на Руси, – не сосчитать. Сидим вот, не делаем ничего… вздыхаем… А может, если б мы не вздыхали, мир задохнулся бы! – Крапивникова явно «несло», он говорил все быстрее, словно торопясь что-то главное, наболевшее, высказать. – Говорят вот, в каждом нашем вдохе есть атомы воздуха, которым дышал Цезарь… И мы, хоть и никто, такие же атомы, а тоже воздух создаем, дух, иначе говоря, – тот дух, которым все дышат… Он общий, да. Но в общем духе времени – и наша доля есть. И каждый, кто вдыхает это небо, – Илья указал за окно, где на миг выглянуло солнце, – и нашу частичку в себя принимает. Так что – не презирайте людей-атомов… не презирайте. Мы тоже нужны. Тоже дело делаем… хоть и бездельники. От бездействия люди в ум впадают. Бывает такое.

– А вы интересный человек, – задумчиво и удивленно проговорила Леда. – Вы эту речь… специально готовили или так… с бухты-барахты произнесли?

– Я… я не готовил ничего. Я часто такое говорю… что за мной люди с карандашами ходят, «перлы» записывают, – осмелел Илья, видя, что на него явно не сердятся. – Я ведь многое могу дать… я стихи пишу, импровизирую, без подготовки… как в «Египетских ночах» совсем… Можно было бы меня народу показывать, да – душой торговать не хочу. Не тот это товар, чтоб на нем зарабатывать. Я хочу, чтоб меня за что-то настоящее уважали. Не за слова, за дела.

– А какие такие дела вы бы совершить могли, интересно? – заинтригованно спросила Елена. – Ради девушки, например?...

Илья на секунду погрузился в раздумия. Перед его глазами мелькнула сцена из недавно виденной по телевизору бразильской «мыльной оперы»… Сделав «каменное» лицо, он молча взял из камина раскаленный уголек и сжал его в кулаке.

Леда бросилась к нему, разжала руку… Ладонь кровоточила.

– Вы сумасшедший, да? – отчаянно прокричала девушка.

– Не знаю… Может быть. Но мне… мне не было больно, – тихо произнес Крапивников. –  Я ведь поэт, у меня вместо сердца – уголь, черный, раскаленный… а вместо языка – жало змеи. Помните, как в «Пророке»? А так хотелось бы хоть раз чувство, обычное, человеческое, испытать… полюбить человека хорошего… вот как вы, например… Чтоб понять, есть ли у меня сердце, человеческое, или уголь просто – вроде того, что вы у меня из ладони вырвали… Чтоб сердце в себе почувствовать.

Нависла пауза. Несколько мгновений Елена Сергеевна молчала, а Крапивников смотрел ей в глаза. Оба чувствовали, как дрожит между ними воздух…

– Да… я, может, быть, сказал лишнего… – нарушил тишину Илья. – Но я еще хочу сказать… сказать, что… Лена…

– Молчите, – улыбаясь, прошептала девушка.

– Но я хотел сказать только, что…

– Молчи, – повторила Леда громче.

– Но, Елена Сергеевна, я не могу… не могу молчать…

– Молчите, ради Бога, – Елена Сергеевна с улыбкой на лице и каким-то стальным трепетом в глазах закрыла губы Ильи ладонью. – Все уже сказано.

Илья ощутил губами прикосновение кожи девушки… и словно опьянел. Медленно отнял он ее ладонь от своего лица, медленно наклонился и поцеловал девушке руку, медленно встал и, по-старинному поклонившись, ушел.

Ему казалось, что он только что разыграл чудесный спектакль, игру в правду. И его не покидало ощущение эстетического удовольствия. «Хорошая игра… красивая», – говорил он про себя. – «Она, может, меня полюбит теперь… Она такая…» И одновременно приятно и стыдно было ему.

 

* * *

 

На следующий вечер, за ужином, Елена рассказала о произошедшем своему отцу. Сергей Андреевич Игумнов, профессор филологии, почтенный лысеющий мужчина лет шестидесяти, автор и ведущий нашумевших телепередач о литературе, прозванных в народе «Монологами лысины», обычно воспринимал эмоциональные излияния дочери «в штыки», иронично обрывая ее длинные, красноречивые фразы короткими желчными репликами. Его скулы при этом подергивались в судорогах какой-то неутоленной, но властной страсти, корни которой ему самому были неведомы.

– Ты, я вижу, снова влюбилась, – коротко и сухо бросил он. – И снова – в оборванца, да и психа к тому же. Который раз я в тебе это наблюдаю… Ну когда ты наконец угомонишься?

– Отец, – Леда признавала только эту форму обращения – назвать «папой» величественного старца она не могла. – Отец, все не так просто. Он готов ради меня на боль…

– Боль-то он снесет, дури у него хватит, – резко возразил отец. – А счастье ему не по карману будет. Пойми ты, тебе уже не ШАШНАДЦАТЬ, пора прекратить бегать за романтичными голодранцами. Ты – не королевна из сказки, чтоб нищего любить! Не за красивым жестом, а за реальной выгодой гнаться тебе надо. Взрослее надо быть, доченька, взрослее! – челюсти профессора Игумнова подергивались, словно пережевывая человеческие судьбы. – Он-то ради тебя боль стерпит, а ты ради него терпеть готова, крылатая ты моя? А? Ты у меня с детства палец уколоть боялась! Коль докажешь, что ради него боль стерпишь, – так и быть, разрешу вам встречаться. Нет – запру в четырех стенах! Докажи, что он тебе – пара… или что ты – ему! Сможешь? Докажи – твоя победа будет! – голос профессора поднялся до крика, кулак его – старый, багровый – ударял по гладкой скатерти стола.

– Доказать? Пожалуйста, – медленно проговорила Леда.

Молча взяла она в ладонь хрустальный фужер из сервиза, отцу на его свадьбу подаренного, и медленно смяла стекло, как бумагу, между тонкими пальцами. Алые осколки хрусталя, мелодично звеня, посыпались на ковер. В наступившей тишине дочь, мелодраматично улыбаясь, вытерла кровь с ладони белой салфеткой и медленно удалилась, бросив салфетку на стол.

Старик поднял со скатерти окровавленный клочок бумаги, в тишине поднес его к лицу, словно изучая. Помолчал, двигая скулами. Бросил салфетку на стол – быстрым, гадливым движением. Пошевелил губами, словно собираясь плюнуть, но не смея. И громко, резко, каркающим голосом, произнес:

– Сдаюсь!

 

* * *

 

…Так в жизни Ильи появилась подруга. Встречи молодого философа с Ледой происходили все чаще и чаще. То, что начиналось как легкое увлечение, в конце концов стало серьезным романом. Получше узнав Крапивникова, Леда уговорила его перебраться в Москву. Там Крапивников, не желая быть приживальщиком при богатой жене, устроился на работу педагогом в небольшой школе на окраине города. На вырученные деньги снимал квартиру, куда время от времени приезжала Леда. Поговаривали, что скоро молодые поженятся, хотя гордость нищего Ильи мешала этому: надо было сначала самому чего-то добиться. Это пока не получалось. Тем не менее Крапивников радовался, думая, что только с таких смешных знакомств и может начинаться настоящая любовь. «Что с игры началось, то правдой закончится», – часто повторял тогда он.

А прошлое смотрело из зеркал родительского дома, откуда, не оборачиваясь, навек удалялся Илья, – смотрело задумчиво, не то прощая, не то пытаясь понять замысловатость путей человеческих. И громко раздавались  в тишине подмосковного дома шаги Ильи, – шаги человека, который уходил. 

Категория: ПАУТИНА. Роман-иероглиф | Просмотров: 171 | Добавил: Недопушкин | Рейтинг: 5.0/2
Всего комментариев: 0
avatar

Форма входа

Категории раздела

ПАУТИНА. Роман-иероглиф [27]
Большой биографический роман, публикуется постепенно, по мере написания.

Поиск

Календарь

«  Март 2015  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0