Cайт Андрея Козырева

Вторник, 19.09.2017, 14:39

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Блог | Регистрация | Вход

Главная » 2015 » Февраль » 16 » ПАУТИНА. Глава 26. Тетради Дона Луиса. Из стихов Ильи Крапивникова
11:36
ПАУТИНА. Глава 26. Тетради Дона Луиса. Из стихов Ильи Крапивникова

ТЕТРАДИ ДОНА ЛУИСА

 

ИЗ СТИХОВ ИЛЬИ КРАПИВНИКОВА

(Россия, 1974-2014 гг.)

 

* * *

 

Звучит раскалённо и грубо

Хмельная славянская речь,

Что брань, как боярскую шубу,

Бросает с расправленных плеч.

 

Течет жаркой кровью под кожей

Хмельная славянская речь.

Лишь ей мы, гулящие, можем,

Как водкою, память прижечь.

 

Куражится вспаханной новью,

Землей, что должны мы сберечь,

И пахнет солдатскою кровью

Хмельная славянская речь.

 

Тоской тяжелеет, как колос,

Огнем полыхает, как печь,

Истории сорванный голос –

Хмельная славянская речь.

 

* * *

Утоли мои печали

Светом солнечного дня,

Стуком маленьких сандалий

На дорожке у плетня,

 

Детским смехом, чистым взором,

Неспешащим разговором,

Красотой всея Земли

Жажду жизни утоли.

 

Дай мне, жизнь, поверить в Бога,

Что всегда сильнее зла,

И в придачу – хоть немного

Человечьего тепла.

 

Дай приют, что мне не тесен,

На столе – огонь свечи,

И еще – немного песен,

Мной написанных в ночи.

 

Дай мне верные ответы

В споре памяти с судьбой,

И еще – немного света,

Сотворенного Тобой.

 

* * *

 

Бог уронил меня слезою

В огромный мир, в холодный край,

И я теку своей стезею,

Искрясь и плача – невзначай.

 

И я шепчу, шепчу с запинкой,

Все тише, тише, все нежней:

– Я, Господи, твоя слезинка.

Смахни меня с щеки Твоей…

 

Господь слезы не утирает.

Он смотрит в ад, и от огня

Слезинка пламенем пылает,

Горит… как сердце у меня.

 

Москва
 

Третий Рим, второй Ершалаим – 
Сколько прозвищ мы тебе дарили?
Мы торгуем, строимся, горим –
Вечен ты в своей лукавой силе.

Над тщетой опальных наших дней,
Где мелькает злоба дня пустая,
Вновь Москва, как город-Назорей,
Волосы –дороги распускает – 

Спутанные, в седине снегов,
Словно сеть, которой ловят небо…
Семь холмов, семь башен, семь Голгоф,
Лоб Земли, сплетенье русских нервов.

С древности, с монголов, с Калиты
Ты сбирала землю по крупицам,
Чтоб смогли все русские мечты
О твоё величие разбиться.

Слобода за слободой росли,
Ни мороз, ни враг им не был страшен, 
И тянулись к небу от земли
Пальцы красные кремлевских башен.

Прирастая гордостью своей,
Строилась ты на крови и славе – 
Каменными юбками церквей,
Медными волнами православья…

Из судеб нарублены рубли…
Полон мыслей о стране распятой
Лоб, таящий мозг всея Земли,
Словно площадь Красная, покатый.

Лобные места, кресты церквей,
Автотрассы, башни, дым и грохот…
Слился с правдой – общей и моей – 
Этот злой, великий, тёмный город. 

Третий Рим, огромен и суров, – 
Сердце, кровь гонящее без цели,
Город звона, казней и крестов,
Город плясок, гульбищ и метелей…

В нем хранится, до поры таим,
Русский путь от смерти к воскресенью – 
Третий Рим, второй Ершалаим,
Город – царь и город – наважденье.


Аввакуму


Сибирь с огромными пространствами,
В слепых снегах, в кровавых росах,
Прошел пророком ты, пространствовал,
Опершись на кедровый посох.

Ты шел, ты мерил землю мерою,
Какой и неба было мало;
Перед тобой упрямо щерилась
Россия чёрным ртом Байкала…

Ты видел льды, что век не движутся,
И трав Даурии убранство…
Ты изучил с азов до ижицы
Уроки русского пространства.

Вслед Калите ты знал: нелепы те,
Кто хочет жить, свой дом разрушив.
Ты землю собирал – по щепоти
И русскую – по крохам – душу.

Сквозь льды Байкала, дебри тарские
Ты рвался правдою смертельной 
И гордо нёс в хоромы царские
Лукавство прямоты предельной.

И обжигают нас пока ещё
И делают прямей и чище
Твой говор, слог, огнем пылающий,
И огненное пепелище…

И, как в развязке древней повести,
Достались мне – сквозь поколенья – 
Грехи твоей упрямой совести,
Гордыня смертного смиренья...

И до сих пор, подобно бремени,
Во испытание дана мне
Сибирь – как впадина во времени
Меж веком атома и камня.

Меж веком каменным и атомным –
Снега, убогие жилища,
Крутой напор ума Аввакума
И огненное пепелище…

 

  •  

 

Не в моем ли слепом сиянии

Оживает любовь твоя,

Отпрыск пения и молчания,

Родич ворона и соловья.

 

Был я гордым в своем смирении,

А в победе смиренным был,

Но звучал в тишине и в пении

Тот же трепет небесных крыл.

 

Как и ты, над словами утлыми

Я несу свой небесный вир.

Словно правда, тлею под углями,

Словно ложь, опаляю мир.

 

   Иов

 

Был я пламенем, горсткой пепла,

На ветру был сухим жнивьем.

Сердце нищее не ослепло,

Не кончается бытие.

Да пройду я сквозь ад, сквозь пекло,

Да увижу Царство Твое.

 

Я – песчинка в песке одинокая,

Я–  звезда, что горит лишь днем.

Я разбойничал со пророками,

А молился я – с палачом.

Ты меня, Солнце правды строгое,

Помяни во Царстве Твоем.

 

Сам себя я распял, о Господи,

Я Твой крест отобрать хотел.

А талант не хотел мой в рост идти,

Для него тоже есть предел.

Но Тобой я болел, как оспою,

Я молился, любил, терпел.

 

Помяни меня ныне, Господи,

Как Тебя помянуть я посмел.

 

Жизнесмерть

 

Я много знал, во многом ошибался,

Был чем-то славен, в чем-то виноват,

Метался, выбирал, взлетал, срывался…

И вот – итог: я над собой поднялся

И обречен на подвиг – на распад.

 

Я верю в жизнь; но жизнь в меня не верит.

И что с того? Я все равно – живу,

Иду в ночи, стучась, от двери к двери,

Как ходит, может, Бог от веры к вере;

Иду – и под собой не мну траву.

 

Жизнь – выдумка. Есть только промежуток

Меж словом – и распятьем за него.

Я не хочу вершить жестоких шуток,

Но верую, что неподдельно жуток

Мой подвиг, – мой позор и торжество.

 

…А было все – и счастье, и страданье.

На горле детском – Божия рука,

Хрипенье, пенье, крики, клокотанье, 

Речь, словно кость, застрявшая в гортани,

Всего живого в памяти смешенье,

Стихосложенье, стихоразложенье,

Смерть, до которой – лишь одна строка;

 

Горячим лбом я пробивался в вечность

Сквозь  скорлупу оконного стекла;

Метал себя, как диск, к дороге млечной;

Кричал; смолкал; смотрел, как бесконечно

На подоконник кровь с небес текла.

 

Но все прошло. И жизни нет. И смерти.

Есть только свет – кого-то он слепит,

Кому-то дарит зренье – и на тверди

Мы можем видеть в звездной круговерти

Истоки наших бед, побед, обид,

 

И знать, что воля, движущая мир, –

Сама себе чума, и смерть, и пир.

 

Прощание со свинцовым веком

 

Когда накладывает пальцы

На горло мне мой новый век,

Я бормочу: мы все – страдальцы,

Но и Господь был человек…

 

Я вспоминаю годы детства,

Их горький хлеб, их злую соль…

Тогда дедов живую боль

Я получил от них – в наследство.

 

И, как погибший на войне,

Смотрел я на живых – и тайно

Уразумел, что не случайно

Достались, как наследство, мне

 

Все заморочки бытия,

Глухие бездны коридоров,

Наветы, пули, песни, споры,

Снег, небо, льдины, полынья, –

 

Тот мир, где на ветрах лихих,

От смутной власти не меняясь,

Свинцовой мерой измерялись

Твои грехи, мои стихи.

 

Свинцовый век, разбоен, бешен,

Ты никого из нас не спас.

Свинцом сполна уравновешен

Твой вечный золотой запас.

 

И, предвкушая перемены,

Я чувствую рубеж эпох:

Течет, как боль – по вздутым венам,

Поэзии глубокий вздох...

 

Иные дни, иные грозы…

Но вновь из-под припухших век

Свинцовые струятся слезы,

Свинцовый провожая век.

 

Мессиада

 

Он вышел в сад. Заря едва вставала.

Спал Город. Спали воины, цари.

Прозрачная листва чуть-чуть дрожала

В лучах зари, начавшейся зари.

 

В руке еще кровоточила язва.

Пронзенная ступня касалась трав.

Он был вчера распят – то правда разве?

Да. Он воскрес. Он прав. Смертельно прав.

 

Все кончено. Все начато. На камне

Он молча сел, взглянул за окоём…

«И горько, и светло припоминать мне

О пире в Кане, о кресте моём.

 

Я жив. Я жив – один. Как одиноко,

Как пусто и светло мне воскресать…

Туман дрожит. Пылит вдали дорога.

И ветер раны холодит опять.

 

Еще тысячелетья будет мчаться

Огромный шар среди чужих планет,

Ладонь – кровоточить, душа – прощаться,

Листва – дрожать, лететь над миром свет.

 

Все свершено. Отвален чёрный камень.

Но мне ещё раз предстоит прийти –

Святыми пригвождёнными руками

Вам указать последние пути.

 

Когда-то путь казался очень длинным…

Но всё прошло. Есть только благодать.

Дрожит над миром, юным и старинным,

Последний час – прощаться и прощать».

 

Рассвет… Пустыня мира внемлет Богу.

Роса мерцает на боках камней.

И Он один выходит на дорогу,

Которая всех выше и длинней.
 

 

Вечерний космос

 

Антиутопия

 

Погасли краски в оке Божьем,

Свернулся небосвод большой,

И ветры веют новой ложью

Над старой русскою душой.

 

И над душой, и над стихией

Себя в безмерности простер

Текучий черновик России –

Неясный облачный узор.

 

Сквозь тучи звездными огнями

Сияет вознесенный ад,

И расширяется над нами

Крест четырех координат…

 

* * *

 

Солнце летит по вселенскому кругу.

Круг совершает Земля.

Странник идет по просторам сквозь вьюгу.

Снег заметает поля.

 

Странник идет шаг за шагом упорно,

Ветер в лицо ему бьет…

Все мы падем в эту землю, как зерна,

Все, – лишь настанет черед.

 

Но в одиноких заснеженных кельях

Свечи чуть видно горят,

Есть в сердце горе, но есть и веселье,

Есть где-то рай, где-то – ад.

 

Строки выводит перо в пальцах тонких,

Пишет: «Пора, друг, пора!»…

Все человечество – предки, потомки –

Каплей слетает с пера.

 

В капле чернил – целый мир, и отвага

В нем поселилась навек…

Только перо вновь бредет по бумаге,

Как тихий странник – сквозь снег.

 

 

 

Категория: ПАУТИНА. Роман-иероглиф | Просмотров: 152 | Добавил: Недопушкин | Рейтинг: 5.0/4
Всего комментариев: 0
avatar

Форма входа

Категории раздела

ПАУТИНА. Роман-иероглиф [27]
Большой биографический роман, публикуется постепенно, по мере написания.

Поиск

Календарь

«  Февраль 2015  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
232425262728

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0