Cайт Андрея Козырева

Вторник, 19.09.2017, 14:43

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Блог | Регистрация | Вход

Главная » 2015 » Февраль » 21 » ПАУТИНА. Глава 21. Мизгирь делает свое дело
11:27
ПАУТИНА. Глава 21. Мизгирь делает свое дело

Блики апрельского солнца плясали на бронзовой голове скорпиона. Изогнувшись, скорпион держал своим хвостом часовой циферблат. Стрелки шли по кругу, то сливаясь в одну линию, то уподобляясь кресту или развилке, и в хитрой их работе, как в темнице, было заточено время.

– Обезьяну можно научить ремеслу часовщика, но ей не понять, что такое время, – улыбаясь, говорил Гофман, указывая на часы, украшавшие его кабинет. – Вот я, уважаемый Дон Луис, и есть изготовитель времени. Я его создаю, развиваю, перерабатываю, придаю ему нужную форму… Такая работа у меня, что делать.

Илья сидел в мягком коричневом кресле в бывшем кабинете Талалаева, ныне занимаемом Гофманом, и глядел куда-то в пустоту.

Смотреть на возмужавшего и растерявшего душу друга было ему неприятно. С годами Эдик обрюзг и заматерел. От успеха и карьерного роста он словно увеличивался в размерах, как резиновый чертик, надуваемый воздухом, и многих интересовало, когда же он наконец лопнет, не выдержав важности, распирающей его изнутри. Для пущей важности он отрастил пышные усы, и постоянная добродушно-издевательская улыбка пряталась в этих усах, как в кошельке, не желая быть истраченной без достойной причины.

Произошли с ним и другие перемены. С возрастом он начал лысеть, и лицо его медленно, но верно росло вверх, отвоевывая сантиметр за сантиметром у шевелюры. Кофе он пил теперь в таком количестве и так часто, что из человека превращался в некое подобие кофейни своего имени. Этот напиток стал основным стимулом и смыслом жизни его. О запачканном  воротничке или желтом манжете он заботился так, словно человек лишь ради воротничков и манжет на земле живет. Время, время меняет все…

…Теперь Гофман уговаривал бывшего брата-любомудра начать одно совместное дело, сулящее неплохую прибыль.

– Это такое движение, нечто среднее между партией и сектой, – объяснял Эдуард. – Ну, как «Живая этика», например… Одновременно – и общественная организация, охраняющая культуру, и течение в духовности со своим символом веры. Это штука полезная, позволяет нам, власти, интеллигенцию под колпаком держать, их мыслями управлять и душами… Деньги я добыл, помещения, предметы всякие ритуальные, даже вероучение – все сварганил. Не хватает только лидера, Русского Папы, так сказать...

– И ты меня в Папы возвести хочешь? – невесело усмехнулся Илья. – И людей эксплуатировать – во имя мое?... А совесть не замучает, а?

– Не бойся, не замучает. Она слабее меня... – Гофман рассмеялся, если это можно было назвать смехом: это было просто движение губ, обнажавшее желтые, прокуренные зубы и не имевшее никакого смысла, кроме чисто физиологического. – Я просто делаю свое дело - и неплохо. Я людей объединяю и примиряю. Понимаешь, моя агентура – это такая огромная сеть… на паутину похожая, я ей всю Россию уловляю. На любом местном телеканале есть люди мои. Много их, людей моих. С их помощью я всегда в стране покой наведу. А драчки, вроде тех, что ты год назад на митинге том устроил, – кому они нужны? Кому кровь нужна, я тебя спрашиваю??! – Гофман повышал голос, не переставая улыбаться. – Чтобы покой был, надо людей уловить. А для этого нужен ловец, профессиональный, уважаемый, к тому же – с ореолом жертвы.  И – популярный среди уловляемых, этих самых, недовольных-то. А ты, головой чуть за свободу не поплатившийся, – я конечно, утрирую, но голова ведь у тебя от того удара до сих пор болит, – самая подходящая фигура… Ну, как? Согласен? 

– Не знаю… – тихо проговорил Крапивников. – Свою недовольную аудиторию я и сам не особо-то жалую… Обманутые они… как и мы. Но быть пауком в паутине, мизгирем каким-то… Неэстетично это, вот и все. Некрасиво.

– А ты ведь сам в год Мизгиря родился, по славянскому-то календарю! – прихохотнул Гофман. – Не знал? А я все календари знаю, я по времени – мастер! Знаток… Ты по гороскопу – Мизгирь прядущий, только слова прядешь, а надо еще и дела плести… Плетение словес и дел, так сказать. А что тебе на роду написано, того не избежать, как ни крутись! Или забыл, как у Талалаева, в кабинете этом самом, сидел и на его слова улыбался?...

– Вот этого я как раз и не забыл, – неожиданно твердо проговорил Илья. – И ты не забудешь… Оба мы много тогда потеряли.

– Да… – глаза Гофмана, пустые, похожие на комнаты без мебели, неожиданно потемнели, словно затмившись на секунду, и в них мелькнуло ощущение нестерпимого сиротства. – Много…

Несколько минут длилась эта неожиданная пауза. Гофман молчал, пожевывая губами, как старик, а Илья в тишине осматривал старый кабинет. Идущий в ногу со временем хозяин убрал почти всю талалаевскую обстановку, только на письменном столе все еще стоял маленький портретик Лены Игумновой, сделанный прежним хозяином за месяц до ее гибели. Леда, незабвенная Леда улыбалась Гофману со стола – до сих пор…

А на стене напротив висел натюрморт с мясными блюдами, настолько сочный, что казалось, художник писал его не кистью, а куском ветчины.

– Извини, – прервал молчание Эдуард. – Я тебе о другом хотел сказать. У меня ведь проект интересный, «Игра в Бога», если можно так выразиться. Ты сможешь себя почувствовать пророком, мессией, демиургом, если тебе охота… Ты как актер будешь, который в мистерии Христа играет. Помнишь, были такие обряды в свое время? Богачи в средние века много денег платили, чтоб Христа сыграть… и почувствовать его жизнь – изнутри.  А я тебе то же самое даром предлагаю… Какой артистический эксперимент, только представь себе! Тут такая термоядерная духовность тебе откроется, такая атомная энергия от расщепления души выйдет – на сто романов хватит, гениальных, как «Идиот», или еще похлеще. Подумай, подумай… я сразу ответа не прошу. Пока иди, мне тут надо наедине… с собой побыть (Гофман сглотнул слюну и моргнул глазами, словно сдерживая слезы), а себе… возьми пока вот эту книжку. Тут мое Евангелие… только взорвавшееся. Это и твое учение будет со временем. Почитай, подумай. Пока, брат… пока.

Гофман вялой, расслабленной рукой протянул Илье брошюру. Крапивников удивился тому, какие тонкие и безвольные у друга пальцы - точно высохшие листья из гербария.

Взяв брошюрку, он молча встал и вышел из старого кабинета по отреставрированной, блестящей в мертвых электрических лучах лестнице. Впервые двоемыслие не раскалывало Илью, и воля его была собрана в кулак. Решение начать новую жизнь созревало в его душе. 

…А Гофман, стоя в кабинете и глядя вслед, улыбался и пародийно отдавал Илье честь – с видом прохвоста, раскланивающегося перед обманутым им простаком.

Категория: ПАУТИНА. Роман-иероглиф | Просмотров: 133 | Добавил: Недопушкин | Рейтинг: 5.0/3
Всего комментариев: 0
avatar

Форма входа

Категории раздела

ПАУТИНА. Роман-иероглиф [27]
Большой биографический роман, публикуется постепенно, по мере написания.

Поиск

Календарь

«  Февраль 2015  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
232425262728

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0