Cайт Андрея Козырева

Вторник, 19.09.2017, 14:41

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Блог | Регистрация | Вход

Главная » 2015 » Март » 5 » ПАУТИНА. Глава 12. Изгнанник слушает исповедь изгнанника
19:02
ПАУТИНА. Глава 12. Изгнанник слушает исповедь изгнанника

«Жить, только жить…», – механически повторял он, отстраненно полируя себе ногти.

Лежа в постели, Илья, только что принявший предложенные ему Тавровичем лекарства, мучился от головной боли и тоскливо ждал прихода необходимого, целебного забытья.

За окном смеркалось. Вечер опускался на невысокие горы. Огромное выпуклое небо, словно стыдясь своей безмерности, розовело и пряталось в сумерки. Темень сгущалась над землей с такой привычкой и обыкновенностью, словно соответствовала сути этого мира, – казалось, не сверху, с неба, спускается вязкий сумрак, а из сердцевины всех вещей исходит. А там, где темнота небес соприкасалась с темнотой земли, на горизонте, какое-то тайное движение совершалось, словно новая жизнь или новая душа формировалась из безвидной и пустой тьмы вечерней. Взор Ильи странствовал по этим сумрачным пространствам, теряя детали, не прикасаясь к сути и именам вещей, а легко скользя по их видимой поверхности.

Внезапно над горами возник двигающийся темный силуэт. Это был давний персонаж сновидений Крапивникова, – человек, который жил только на линии горизонта, никогда не приближаясь к людям. Его силуэт видели все, но никто не мог встретиться и заговорить с ним, – странник отдалялся от людей вместе с горизонтом жизни. Там, на краю, и жил. Крайний человек. Привыкли люди к нему и вперед не трогались.

Но в этот раз странник все ближе подходил к Илье, и становились все более четкими в полумраке черты его лица…

Вот человек сна подходит к окну Ильи…

Вот садится около его постели…

Комната плывет в мерном вращательном танце…

Гость склоняется над дремлющим Ильей…

– Аркадий! Ты?... – беззвучно кричит Крапивников.

Призрак, как две капли воды похожий на покойного Рудницкого, протягивает ему ладонь: «Я, я. Успокойся, брат». Илья берет ладонь мертвого друга в свои руки и медленно, неспешно, внимательно рассматривает ее, как некий экспонат, как первое явление цирка смерти… С любопытством замечает он, как кровь пульсирует по сети синих и алых прожилок на бледно-розовой коже, как шелушится ладонь…

– Как, ты жив? – спрашивает друга Илья.

– Я и сам не знаю. Когда-то мне кажется, что я и раньше не жил, а только гостем по земле ходил. А иногда – что давно умер, но еще не отжил... Люди, они неравномерно живы. В ком-то живкости более, в ком-то менее; смерть, она от этого зависит

– А зачем ты ко мне пришел? Тревожить меня, а?... – задыхается Илья. Крупные капли пота проступают на его лбу…

– Я у тебя потому, что помнишь ты обо мне. Люди живы, пока их любят. Даже умрут, а живут еще – в вас.

– Ладно, ладно… – Крапивников не различал ответов друга, но само то, что гость отвечает, успокаивало его. – А у вас… это… в том мире… как там все?

– Как? Просто. Все пламенем объято. Не снаружи только, а изнутри. Вот к Богу человек и потек.

– Потек человек… – Илья вращал услышанные слова между зубов, как горькие, плохо растворяющиеся таблетки. – А почему он текуч настолько?

– Человек, он собой не кончается. Он свое окончание опережает завсегда. Оттого и в бессмертие верит…– голос Рудницкого звучал глухо, тихо, словно доносясь изнутри – из сердца Крапивникова.

– Бессмертие?... – попытался задуматься Илья. – А какое оно?... Покажи мне его.

– Вот оно. Гляди! – Рудницкий быстрым движением отдернул штору от окна.

Илья напряг глаза… вот он видит обычный пейзаж – газон, гладко выбритый, коттедж, вдалеке – синяя линия леса… Асфальт дороги, серый, безразличный. Дерево, на котором не колышется ни листочка…

Все замерло.

Никаких взрывов, потопов, видимых катастроф. Никаких бегущих и кричащих в панике самоспасения людей. Просто – покой. Вечный, неутолимый… захватывающий… всепоглощающий.

И вдруг – начинает словно из сердцевины всех вещей ползти, сочиться, восставать над миром туман, серый, волокнистый, протяжный. И в нем – растворяется все. Люди, деревья, дома. Трава и асфальт. Земля и небо. Все превращается в туман, и ничего уже не схватишь рукой, ничего не удержишь, ничего не спасешь. Вечная апатия тумана стирает мир изнутри. И растворяется мир,  разрушается постепенно, тает, как сахар в воде, и вот уже остался среди моря безмерного один, последний клочок его – клочок зеленеющей земли с надписью «по газонам не ходить» - дольше всех маячит он  среди вселенского безразличного тумана.

Но вот и этот островок памяти поглощен смертью. Туман колышется мерно. Колыханье, качанье, движенье незримых форм.

Нет ничего. Только пустота содрогается, как женщины бесплодной лоно.

Туман. Покой. Смерть. 

И только затем начинается медленное, мучительное воскресение – Мастер Господь ангельским скальпелем вырезает из тумана новый мир.

Из тумана, как из земли, вырезаемые стальными остриями ветра, медленно тянутся тонкие кости человеческих рук; пальцы шевелятся, как трава под ветром, одеваясь плотью; комья тумана уплотняются и превращаются во вращающиеся зрачки, встающие на место в глазных впадинах прорастающих из тумана черепов…Процесс могильного разложения, мучительный, горький, безобразный, движется в обратном направлении.

Тела обретают подобие человеческое – и только после этого пронзает их нестерпимая, нестерпимая, нестерпимая БОЛЬ воскресения… Ведь, если мучительна смерть, процесс обратный должен быть вдвойне, втройне, многократно более противоестественным и страшным…

В муках, крови и истошных криках воскресения долго, долго уже ищет человечество дорогу свою к бессмертию.

– Да… Страшное ждет нас, страшное… – бредит Илья. – А когда это будет?

– Когда человек время догонит, – медленно вещает ему призрак. – Время, оно топчется на дороге, то убыстрится, то застынет, а человек вслед ему обычно живет и еле-еле иногда обогнать его может. Когда же он время, как коня, под уздцы за собой поведет? Нехорошо ведь, если слуга хозяином управляет.

Время по земле идет, в нижних слоях жизни, а душа, она стоит себе столпом от человека до неба и двигаться не хочет… Растет только. И от тяжести души, сверху налегающей, трещина прошла по времени, разложилось оно на мелочи, и собрать его снова труднехонько будет!

А чем его собирать? Чем скрепить-то? Памятью только.

У памяти сила смутная, она небо в нас мутит, она и воссоздать время в небесной пустоте, как замок облачный, сможет… 

– Мутно это все… Непонятно… – Крапивников, внимая видения, дрожит мелкой дрожью и тщетно пытается поднять руку, чтобы вытереть пот со лба. – И как это понять все?... Скажи, коли можно…

– Разумом постичь это можно, конечно. Или совестью. Но лучше детской веры все равно ничего пока еще люди не придумали... 

На этих словах Рудницкий прикоснулся ледяной рукой к груди Крапивникова. Боль, как от рассечения природы, пронзила Илью… Сердце зашлось в бешеном стуке. Гость – бестелесный, огромный, пустой – беззвучно вошел в грудь Крапивникова и исчез, как если бы и не было его...

 

…Ночь медленно идет, едет по земле, грохоча во мраке, как телега, нагруженная запахом звезд, мороза и трепещущей хвои.

Крапивников лежит на постели, вытянувшись в струнку, не смея пошевелиться. Издалека доносятся запахи чего-то неуловимо родного и близкого. Фонари подмигивают звездам. Ветер стучит незахлопнутой форточкой…

Ночь.

 

Категория: ПАУТИНА. Роман-иероглиф | Просмотров: 128 | Добавил: Недопушкин | Рейтинг: 5.0/2
Всего комментариев: 0
avatar

Форма входа

Категории раздела

ПАУТИНА. Роман-иероглиф [27]
Большой биографический роман, публикуется постепенно, по мере написания.

Поиск

Календарь

«  Март 2015  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0