Cайт Андрея Козырева

Вторник, 19.09.2017, 14:41

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Блог | Регистрация | Вход

Главная » 2015 » Март » 6 » ПАУТИНА. Глава 11. Стекло и металл
18:59
ПАУТИНА. Глава 11. Стекло и металл

Гладкий, безупречно начищенный кофейник сверкал на столе, как лицо человека, абсолютно довольного жизнью, и смутные отражения сидящих вокруг людей двигались в нем, то возрастая, то уменьшаясь в размерах.

За столом происходил неспешный ритуал знакомства людей, объединенных только общей затерянностью в мире. Таврович, сторожко, как лось, пьющий воду из ручья, поглядывая по сторонам, знакомил Илью с новыми гостями на своей вилле – сербом-эмигрантом Живко Христичем и молодым русским дипломатом Строгиным.

Нынешнее «Аутодафе» было посвящено Балканам. Павел Николаевич Строгин – высокий, тощий, рыжий, с нелепыми бакенбардами «под Пушкина» на худых щеках, резкой, басовитой речью, решительный, категоричный, весь – движение, весь – будущее, – с неизменной, словно приклеенной к губам улыбкой посвящал гостей в жестокие истины. Христич – рыжий мужчина лет 35-ти, среднего роста, мускулистый, с круглыми руками, мясистыми пальцами, круглым лицом, горбатым носом, весь в веснушках, – сидел за столом, нервно теребя мясистыми пальцами салфетку.  Глазам его было свойственно кричащее, беззащитное выражение.

– И вы… оправдываете это? Бомбежки, трупы… расчленение страны, земли… народа? – резко, отрывистыми фразами спрашивал он у Строгина.

– Знаете, в конце концов все будет оправдано. Весь мир красотой своей оправдается. – Павел Николаевич словно повторял недавние мысли Крапивникова. – И жизнь, и смерть… и кровь. Она ведь красива, кровь, – вы не замечали?

– Не доводилось… – буркнул Христич под нос.

– А надо бы понять это. Вот вы говорите: предательство, измена… Предали мы вас западу. Да, предали. Но мы сами преданы. И это было временное отступление… понимаете, временное. И муки ваши – тоже. Сейчас мы сами страдаем… у власти находится идиот, это всем очевидно… но бунтовать против него – грех. Всякая власть от Бога. И дурная – тоже. (Хотя всякая власть в каком-то смысле дурная, ибо на насилии основана…Но это я к слову.) Говорю я, что нам власть ельцинская от Бога дана – не то во испытание, не то во искупление грехов былых… от Рюрика, может быть, и далее. Отстрадаем – и восстанем. А пока чаша не иссякла, надо пить, до дна… народу – водку, власти – кровь. И  слабость, и предательство наше вам – и нам – от Бога послано… Поняли вы это? Потом воскреснем – вместе, как братья – и к жизни новой, чистой, придем.

– Может, и воскреснем… Но какими? – пробормотал Христич. Высокий лысеющий лоб его морщинился, как поверхность земли при потрясении: в нем рудою плавилась правда.

– Вы вот, сербы, говорите: на небе Бог, на земле Россия. А Россия – это что? – продолжал разглагольствовать Строгин. Территория какая-то? Или группа людей? И где границы провести, чтоб определить, кто русский, кто нерусский?... Запутается любой тут. А на деле Россия – это не то, что вокруг нас лежит, а вот это, – Строгин достал из кармана монету с русским гербом и прищелкнул по ней пальцем. – Вот это Россия. Она в кармане легко умещается… а в душе - нет. Вот, смотрите, – Павел подставил монету под сияющий луч солнца, и дивно заблестела она, – се – Родина моя, ей я верен, ее не брошу. Сейчас плохо ей, значит – надо в мире курс России поднять. Пока не могу я – имя мне легион – помочь ей, сроки не настали. А со временем – будет нам власть в руки дана, и все будет позволено, и все с нами: в небе Бог, в кармане – Россия…

– Так и все? Позволено-то?– усомнился рыжий серб.

– Всё… Мы ей все отдаем, и она нам все позволяет. Россия – она всего человека требует. И души, и тела, вот… А значит, и крови тоже.

– Так вы, пожалуй, этак за Россию и Христа на смерть отправите… – бормотал серб, шумно выдыхая воздух себе под нос.

– Христа? Это вы слишком… Христос был один, и сейчас его нету. На земле, по крайней мере… А все остальное – приемлемо. Христа распять, вы правы, нельзя. А разбойника – можно, коли заслужил… Люди, они из разного теста сделаны. Все сложно в жизни этой, сложнее, чем вы можете представить, мой дорогой… – Строгин улыбался, видя замешательство гостя.

– Да… Сложно все это… – в глазах серба вдруг загорелся темный огонек. –  Но это жизнь – штука мудреная. А крест – дело простое. Две деревяшки, десяток гвоздей и Любовь, побеждающая смерть… И этого вам, поверьте мне, никогда не понять.

На словах о кресте Таврович крикнул: «Брейк!» – и ударил в маленький колькольчик, висевший над столом.

– Аутодафе закончено. Браво, браво, дорогие мои, – произнес он. – Лучше слов о деревяшках, гвоздях и любви я сегодня еще не слышал… Дискуссии надо прерывать на высшей точке накала – так же, как прерывается жизнь. Спуск вниз с достигнутых вершин не так интересен, как взлет мысли…  

 

На следующий день Илья с Христичем выехали в соседний город – серб хотел сделать в местном торговом центре ряд важных покупок. Машина Живко не спеша двигалась от дачного поселка к городу. Высокий торговый комплекс «Вавилон» был виден издалека – построенный на окраине мегаполиса, на дешевой земле, он словно источал свет, искрился отраженным в стеклянных стенах сиянием солнца.

– Настоящее пятикнижие стекла и металла – эта современная архитектура, – весело заявил Христич, указывая на комплекс. – Красиво, ярко и дешево… Огромный прозрачный кристалл. Знаете, Илья, мне кажется, что демоны до падения с небес состояли из света, а после окаменели – и превратились в подобия таких вот кристаллов, сияющих изнутри. Только свечение у них – лживое, отраженное… Недаром кристаллы в магии так популярны, – в них духи живут. Но что это я о мистике, – серб хлопнул Крапивникова по плечу. – Мы уже почти приехали. Заходите, в этом царстве окаменевшего света есть все для нас с вами…

Прогулка по магазинам заняла много времени. Серб поднимался все выше и выше в этажа на этаж, увлекая за собой Илью. Покупок он, впрочем, совершал мало, – скорее любовался на царство приобретения. Витрины и рекламные афиши отражались в его темных глазах, преломляясь в загадочном блеске. Христич продолжал свои адски ироничные монологи – на этот раз он высказывал догадку о наличии у человека гена истины, который определяет склонность к философии. «Если особь рода человеческого наделена этим геном, она для правды все рубежи переступит, – разглагольствовал он. – А если нет у тебя гена этого, жизнью живи, люби, ешь, молись, умри, но все равно не поймешь в этом всем ничего… Ген истины – он поголовье человеческое на расы разделяет.  У нас ведь в Европе людей на головы меряют… а у вас – на души еще. Вот это и есть две расы людей: головы и души. Неплохое открытие я сделал, правда, Илья? Вот передайте его ученым вашим, пусть научно обоснуют и Нобелевку получат… а мне – другая дорога дорога…»

На этих словах Христич, как-то стеклянно улыбаясь,  быстро перекинул сильную ногу через прозрачную перегородку галереи на верхнем этаже «Вавилона», махнул Илье рукой – и раньше, чем Илья смог что-то понять, выбросился вниз, прямо на головы  толпящихся снизу людей...

 

Илья стоял на вершине кристалла, как зачарованный глядя вниз.

Голова кружилась, как от морской болезни…

В глазах Ильи сквозь мелькающую паутину острых черточек, колесиков и пятен проступал находящийся внизу, двадцатью кругами ниже, клубок спутанных тел, похожий на огромный мозг с шевелящимися извилинами…

Мертвый Христич лежал,  окровавленный, на задавленном им человеке, и тела их переплелись в одно, напоминая чудовищного паука с восемью ногами…

Толпа вокруг редела. Голова Крапивникова словно была сдавлена тремя стальными обручами, сжимавшимися все уже и уже…

Кто-то бегал вокруг, внизу раздавались какие-то крики. Илье не было слышно ничего…

Тишина поглотила его.

Тишина.

И беспамятство.

 

 

После смерти друга Илья на три дня впал в бред. Еще не вполне придя в себя от потрясений на родине, он снова оказался вовлеченным в круги душевных мытарств… И разум Крапивникова постепенно сдавался, отступал, падал под тяжестью сомнений. Но и сквозь бред какие-то отголоски жизни проникали.

В бреду, словно вознесенный над миром, Илья видел вселенную откуда-то извне, сверху, из иных сфер. И дивно похожей по очертаниям на  ладонь человеческую казалось мироздание.

На мягкой, туманной плоти ладони пересекались светящиеся контуры млечных путей, орбит и траекторий; пальцы шевелились, как живые стержни мироздания. Перстни на пальцах искрились камнями, в которых пересыпались блики и искры – планеты, обитаемые и необитаемые, и среди них мельтешила крохотная, непрестанно теряющаяся и возникающая из хаоса бирюзиночка Земли. Рука складывалась  – то двоеперстием, то троеперстием, и мир менялся от ее движения

А над этой колоссальной ладонью, в какой-то немыслимой лаборатории света, двигался маленький цветной кубик, похожий на кубик Рубика.  Миром управляло движение элементов его. И все убыстрялось вращение кубиков в большом кубе, все стремительнее становилась перемена их конфигураций – все ближе их распад – все явственнее грядущая гибель этого мира – и рождение нового.

И был мир после распада – страшен, воистину страшен: туман, ставший плотью, безвыходный, бездыханный, еле дрожал в сумраке…

Яркая бирюзинчка земли поблескивала изредка сквозь него, неся наследие мысли, крови, чувства…

И земля была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и некто незримый носился над водою…

Категория: ПАУТИНА. Роман-иероглиф | Просмотров: 134 | Добавил: Недопушкин | Рейтинг: 5.0/3
Всего комментариев: 0
avatar

Форма входа

Категории раздела

ПАУТИНА. Роман-иероглиф [27]
Большой биографический роман, публикуется постепенно, по мере написания.

Поиск

Календарь

«  Март 2015  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0