Cайт Андрея Козырева

Воскресенье, 20.01.2019, 22:21

Приветствую Вас Гость | RSS | Главная | Блог | Регистрация | Вход

Главная » 2014 » Ноябрь » 18 » Исповедь
11:12
Исповедь

МОСКВА

 

Третий Рим – гениальный юродивый –

Расправляет лохматые волосы…

                                                                                              Илья Тюрин

 

Третий Рим, второй Ершалаим –

Сколько прозвищ мы тебе дарили?

Мы торгуем, строимся, горим –

Вечен ты в своей лукавой силе.

 

Над тщетой опальных наших дней,

Где мелькает злоба дня пустая,

Вновь Москва, как город-Назорей,

Волосы-дороги распускает –

 

Спутанные, в седине снегов,

Словно сеть, которой ловят небо…

Семь холмов, семь башен, семь Голгоф,

Лоб Земли, сплетенье русских нервов.

 

С древности, с монголов, с Калиты

Ты сбирала землю по крупицам,

Чтоб смогли все русские мечты

О твое величие разбиться.

 

Слобода за слободой росли,

Ни мороз, ни враг им не был страшен,

И тянулись к небу от земли

Пальцы красные кремлевских башен.

 

Прирастая гордостью своей,

Строилась ты на крови и славе –

Каменными юбками церквей,

Медными волнами православья…

 

Из судеб нарублены рубли…

Полон мыслей о стране распятой

Лоб, таящий мозг всея Земли,

Словно площадь Красная, покатый.

 

Лобные места, кресты церквей,

Автотрассы, башни, дым и грохот…

Слился с правдой – общей и моей –

Этот злой, великий, тёмный город.

 

Третий Рим, огромен и суров, –

Сердце, кровь гонящее без цели,

Город звона, казней и крестов,

Город плясок, гульбищ и метелей…

 

В нем хранится, до поры таим,

Русский путь от смерти к воскресенью –

Третий Рим, второй Ершалаим,

Город – царь и город – наважденье.

 

Молитва

Ветер возвращается на круги,
Ветер вновь сбивает мир с пути…
Боже! Не от смерти, не от муки – 
От падений сердце отврати.

В час, когда душе открыты знаки
Смерти, крови, жертвенной любви,
Строгим Гефсиманским полумраком
Жаждущее сердце напои.

Помоги на веру опереться
На излете вечного пути
И не медный крест хранить на сердце –
Деревянный на спине нести.

Помоги в молитве неотступной
Правду на устах своих сберечь
В час, когда молчание преступно,
В час, когда стократ преступней – речь.

Огради мой дом Своей рукою
Средь гиперборейской злой зимы
И спаси меня голгофской тьмою
От иной, посмертной, вечной тьмы.

А когда боль овладеет мною – 
Ослепи меня сияньем крыл,
Чтобы вечность пулей разрывною
Сам себе я в сердце не впустил.

 

* * *

Столетия идут кругами.
Мы не хотим играть в войну,
Но вновь война играет нами,
Как это было в старину.

Но нет! В былое – не зовите!
Жива впитавшаяся кровь
В кремлёвском камне и в граните
Соленых невских берегов.

Летят проклятия народов
Друг другу с братских берегов,
Полны не злобой антиподов,
А ненавистью двойников.

И робким сыновьям отчизны
Чужбина злобу жжет в крови,
Чтоб убивать – во имя жизни
И ненавидеть – для любви.

А те, кого мы победили,
Потом, восстав из снежной пыли,
Про нас расскажут в горький миг:
«Они нас жгли, терзали, били,
Чтоб раствориться – в нас самих».

И кажется, что горя мало,
Что время сомкнуто в кольцо
И что молчания забрало
Поможет нам спасти лицо…

И кажется, что жизнь –  заминка
Рассеянного палача
И вся земля – одна пылинка
Из Гефсиманского луча.

И кажется, что все случайно –
Война и мир, чума и пир,
Что нет на свете больше тайны, 
Один лишь есть ориентир – 

Живая скорбь, что в чаше песни
Судьба подносит нам к устам:
«Прильни. Испей. Сгори. Воскресни.
И верь высоким небесам».

Я верю, Боже! В беспросветной
Ночи мой разум не угас,
Но Гефсимании –  планетной –
Настал высокий, строгий час.

                       

Исповедь

 

Братьям по слову...


Как я видеть хочу, посмотрев назад,
В тот миг, когда судит нам бог расстаться,
Как взоры ваши за мною стаями летят,
Крыльями машут, на плечи садятся.

Все взоры – влюбленные, грозные, тёмные,
Что вы мне дарили, вы, песен живых цари, 
И - та девушка, чьё имя не помню я,
А поцелуй – до сих пор на щеке горит.

Отдельно от губ, вслед за мною он носится,
Как ангел, причитает, утешения шепчет:
«Ты болен? Ты голоден? Тебе ночь не спится?
Вспомни меня, и станет легче…»

Услышу его я – и станет сладостно,
И больно, и чисто так – отчего, не знаю…
А память о ваших улыбках радостных
Я, как сувенир, во тьму степей забираю.

Я буду смотреться в память, как в стёклышко,
Дышать на него, чтобы не запотело…
И вы – улыбнетесь: «Что, срок не истёк ещё?
Не стал ты ещё пламенем, а пеплом – тело?»

Нет, пламень горит, и трещит, и искрит во тьме,
А тело – не древо, чтоб сгореть без толку,
И вздохи людей собирать в котомку мне,
Как нищему, наверное, придётся долго.

Ведь год урожайный на вздохи выдался,
Из них, из вздохов, небо собралось новое, – 
Злое, тяжёлое, без тепла, без милости,
И греть его должен в степи суровой я.

Устану – и вспомню о вас, человеки, 
О том, как умеют сердца рядом биться, – 
И оживу, и покажется, - пропала навеки
Меж телом и душой государственная граница.

И сразу так жить на земле захочется,
Как если повеет в окно – свободой,
И сердце, как пёс в темноте, ворочается,
Места не чует, всё ждет чего-то.

И страна за окном – такая огромная,
Страстная, разбойная да соловьиная,
А над нею – небо, суровое, тёмное,
И шелест времени плывёт над долинами…

Услышишь тот шелест – и очаруешься,
И забудешь навеки про сон и пищу,
И запоёшь, и заплачешь, и заволнуешься,
И весь век проживёшь – горемычным, нищим…

Ох, и трудно меж людей человеком быть,
Меж зверями – легче, да и между ангелами…
А вы – вы не дайте на свете меня забыть, 
Не закройте память делами, как ставнями!

А сколько их – тех, что подлее тли,
Что крови – одной, а души-то – разной…
А душа – она кровь заставляет лить,
Чтоб не стыла по венам холопкой праздной…

Сколько драться ещё, сколько плакать мне,
Сколько «общих» душ спасать по России…
Сколько лет за других в песнях каменеть…
Не забудьте меня! Не забудете? Нет? 
Братья, братушки, мои… родные…

 

Аввакуму

 

Сибирь с огромными пространствами,

В слепых снегах, в кровавых росах,

Прошел пророком ты, пространствовал,

Опершись на кедровый посох.

 

Ты шел, ты мерил землю мерою,

Какой и неба было мало;

Перед тобой упрямо щерилась

Россия черным ртом Байкала…

 

Ты видел льды, что век не движутся,

И трав Даурии убранство…

Ты изучил с азов до ижицы

Уроки русского пространства.

 

Рассеивая речи зернами,

Страданьем века обуяна,

В тебе рыдала кровь упорная

Скупца России Иоанна.

 

Вслед Калите ты знал: нелепы те,

Кто хочет жить, свой дом разрушив.

Ты землю собирал – по щепоти

И русскую – по крохам – душу.

 

Сквозь льды Байкала, дебри тарские

Ты рвался правдою смертельной

И гордо нес в хоромы царские

Лукавство прямоты предельной.

 

И обжигают нас пока еще

И делают прямей и чище

Твой говор, слог, огнем пронзающий,

И огненное пепелище…

 

И, как в развязке древней повести,

Достались мне – сквозь поколенья –

Грехи твоей упрямой совести,

Гордыня смертного смиренья...

 

И до сих пор, подобно бремени,

Во испытание дана мне

Сибирь – как впадина во времени

Меж веком атома и камня.

 

Меж веком каменным и атомным –

Снега, убогие жилища,

Крутой напор ума Аввакума

И огненное пепелище…

 

Волюшка-воля…

 

У свободы – горький, острый вкус,

Вынести его не каждый в силах.

Славься, крови и огня союз,

Что безбожно полыхает в жилах!

 

Славься, бесприютность, пустота,

Небосвод без солнца – вместо крыши!

Жизнь сто раз сумей начать с листа!

Правда крепче, коль ее не слышат!

 

У свободы – крепкий, горький вкус,

Как у водки, едкой, жгущей горло.

Опьяней, разрушь свой дом, всю Русь,

И иди по миру, глядя гордо!

 

Ветер, вьюга, снег и смерть в лицо, –

Пой навстречу, чтоб они боялись!

Да, свобода хвалит подлецов,

Чтоб они свободы не касались!

 

Пусть живут в тюрьме своей души,

Ты же – без души, зато – свободен!

И строчат твои карандаши,

И рука слова стихов выводит…

 

У свободы – горький вкус снегов,

Мятежа, петли, креста и плахи.

Но свободы хочет наша кровь,

Крови тесно в теле, в плоти, в страхе!

 

Вырвется – и землю обагрит,

Чтоб потом, в цветении жестоком,

В яблоке, что пламенем горит,

Воспылать кроваво-жарким соком!

 

Воля – это смерть… но жизнь – тесна.

Тесно сердцу русскому на свете!

И восходит русская весна

На сожженной мятежом планете…

 

Бесприданница
 
Ночи… Стужа… Чёрные метели…
Пьяная, слепая высота…
За окном – шумят ветвями ели.
В доме – душно. В доме – теснота.

В старом доме жизни места мало.
Распахни окно – и снег в лицо!
Там, за два квартала, – гул вокзала,
Путь-дорога, ветер, звёзд кольцо…

Небеса застелены, как фетром,
Собственной бездонной глубиной…
Под ногами вновь дрожит от ветра
Твердь, сполна облитая луной.

Я иду, от яви в сон проснувшись,
По следам давно ушедших лет…
Фонари, как змеи, изогнувшись,
Смотрят узкими глазами вслед.

Изогнулся купол звезд гигантский…
Это царство так знакомо нам:
Атаманский хутор.  Храм Казанский.
Пушка, что глядит во тьме на храм. 

Здесь от века всё, как в море, тихо…
Здесь не слышно голосов людей…
Где ты, счастье, где ты, Эвридика,
Горький свет живой души моей? 

Там, где ты сейчас, поет стихия,
Там, пронзая взорами эфир,
В черных небесах созвездье Змия
Смотрит на огромный, бурный мир.

И я слышу – где-то, в дальнем храме,
За слепым простором Иртыша,
За рекой, за ветром, за степями
Плачет бесприданница – душа.

 

Жизнесмерть

 

Я много знал, во многом ошибался,

Был чем-то славен, в чем-то виноват,

Метался, выбирал, взлетал, срывался…

И вот – итог: я над собой поднялся

И обречен на подвиг – на распад.

 

Я верю в жизнь; но жизнь в меня не верит.

И что с того? Я все равно – живу,

Иду в ночи, стучась, от двери к двери,

Как ходит, может, Бог от веры к вере;

Иду – и под собой не мну траву.

 

Жизнь – выдумка. Есть только промежуток

Меж словом – и распятьем за него.

Я не хочу вершить жестоких шуток,

Но верую, что неподдельно жуток

Мой подвиг, – мой позор и торжество.

 

…А было все – и счастье, и страданье.

На горле детском – Божия рука,

Хрипенье, пенье, крики, клокотанье, 

Речь, словно кость, застрявшая в гортани,

Всего живого в памяти смешенье,

Стихосложенье, стихоразложенье,

Смерть, до которой – лишь одна строка;

 

Горячим лбом я пробивался в вечность

Сквозь  скорлупу оконного стекла;

Метал себя, как диск, к дороге млечной;

Кричал; смолкал; смотрел, как бесконечно

На подоконник кровь с небес текла.

 

Но все прошло. И жизни нет. И смерти.

Есть только свет – кого-то он слепит,

Кому-то дарит зренье – и на тверди

Мы можем видеть в звездной круговерти

Истоки наших бед, побед, обид,

 

И знать, что воля, движущая мир, –

Сама себе чума, и смерть, и пир.

 

 

Просмотров: 214 | Добавил: Недопушкин | Рейтинг: 5.0/4
Всего комментариев: 0
avatar

Форма входа

Категории раздела

ПАУТИНА. Роман-иероглиф [27]
Большой биографический роман, публикуется постепенно, по мере написания.

Поиск

Календарь

«  Ноябрь 2014  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0